Новости

Виват, друзья! Мы снова на Кале!

Вадим Чайкин, Киев

Винцо сухое, анекдот солёный,
На ужин — крупный мышь на вертеле.
В историю и жизнь народ влюблённый...
Виват, друзья! Мы снова на Кале!
 
                   Пещеры тень и солнце прямо в темя,
                   Работы радость и гитарный брень,
                   Так долго ожидаемое время
                   Вновь пролетает мигом, в один день.
 
И дай нам Бог в нагорье стародавнем
Ещё-бы раз отметиться сполна
Сработав волонтёром в деле славном,
Где спит седая наша старина.
 
                    Пора! Прощаясь в памяти отложишь
                    Давясь солёной слёзностью во рту.
                    Ты стал богаче... от Кале уносишь
                    Алмазную общенья чистоту!

Забытые фамилии. Курукчи — страж, Куруксу — хранитель воды

Лагъабы билен йигит йарашир.

Молодца прозвище украшает.

При работе с фондом Таврического и Одесского Караимского Духовного правления (ТОКДП) в Государственном архиве АРК мною выявлены фамилии крымских караимов Корукчу сую Культе, Курукчи сую Культе, Куруксу-Культе (Ф.241.О.1.Д.523.Л.103, Д.353.Л.137, Д.826.Л.58). 

Схожесть написания вызвала вопросы, одна ли это фамилия, записанная в разное время с ошибками, или разные, и что же она обозначает? Фамилия Культе(э) достаточно распространена, означает сноп, копну, возникла, возможно, от прозвища. Академический Караимско-русско-польский словарь (КРП) даёт такие значения: кÿльтэ k[1] — сноп, копна; кюльтя t, килтэ h — сноп. Слова «сую, су»означают воду (от сув thk; суй k). Сложнее с переводами «корукчу, курукчи, курук». Словарь даёт нам такие варианты: къорукъ k — защищённый, охраняемый, ограждённый, запретный; къорукъ, къурукъ k — зелёные, неспелые плоды; къуру- k — сохнуть. Напрашиваются два варианта — охраняющий воду и высохшая вода. Какой же из них правильней? Или всё-таки это две разные фамилии?     

Архив Б.Кокеная и книга Т.Ормели, Г.Гладиловой-Ормели «Всё лучшее для гостя дорогого» упоминают фамилию Курук. На памятнике кладбища Балта Тиймэз (1724) упоминается Корук (Авне Зиккарон, перевод М.Гумуша).  

М.Гумуш писал, что «корумак — сохранять, защищать, сохранённый». Слово «курук» в тюркских языках может означать «запрет, табу».     

В.Е. Борейко[2] пишет: «Различные заповедные объекты создавались в X–XV веках в Средней Азии и Казахстане. В народном эпосе «Огузнаме», составленном в XIII–XIV вв. в Восточном Туркестане тюркскими племенами, говорится: «…в заповедных местах пусть бродят куланы». На территории Кокандского ханства даже существовал специальный термин — «курук», что означало «заповедная девственная природная территория». У монголов то же самое — «хорич». Заповедные земли охранялись специальными людьми — «курукчи» (т.е. «стража заповедников»). Их возглавлял «главный сторож» — «курук-чибаши»). В виде поощрения курукчи выдавалась одежда и другие предметы. Все эти «заповедники» принадлежали ханам. В них запрещалось охотиться, ловить рыбу, рубить деревья, резать тростник. Хотя сами ханы в них охотились или сдавали «заповедники» в аренду под выпас».       Напрашивается аналогия с ханским зверинцем, располагавшемся на плато Бурунчак в Кале. В «Памятной книжке Таврической губернии»[3] (Симферополь, 1867) в «Росписи государственных расходов Крымского ханства» во время правления Шагин Гирея указаны «смотритель казенных оленей, находившихся в зверинце ханском”; смотритель соколиных гнезд и ловчий. На плане Бахчисарая и окрестностей 1737 г. отмечен город Кыркю Ершю (Кырк Йер), а в нём «Ханский зверинец»[4].      

Следовательно Ко(у)рукчу(и), Ко(у)рук означает хранитель, страж, а Ко(у)рукчу(и) сую и Куруксу — хранитель воды. Учитывая ситуацию с водоснабжением крепости Кале — очень актуальная фамилия. Вероятно, кто-то из этой семьи занимался расчисткой источников, колодцев и доставкой воды.        Представителей этой фамилии мы не знаем. Возможно, их потомки живут и сейчас под фамилией Культе. Раньше двойные фамилии были распространены. Затем появилась тенденция к упрощению. ТОКДП вела свой реестр фамилий, отличный от народных и указанных в других документах. В канцелярию ТОКДП поступил, например, запрос от Куруксу Культе, а в ответе этот же человек назван фамилией Культе (Д.826.Л.58); или в запросе «Культе он же по ревизии Курукчу Сую», а в ответе просто «Культе» (Д.353.Л.137).        

Двойственность фамилий нередко вызывала недоразумения. Например, один человек оформил купчую земли деревни Когенеш на Пичакчи, а купчую земли деревни Кудайгулы на фамилию Эмильдеш (Д.63.Л.53). Его дочь Гулюш, получив наследство, просит ТОКДП разъяснить, что её отец был и Эмильдеш, и Пичакчи. Свидетельство ТОКДП гласит (Д.63.Л.54): «по родовой фамилии Эмельдеш, а по народному Печакчи».       

Слово курук достаточно распространено. Примеры: ледник, урочище и гора (Курук-Сай) на Алтае, кишлак в Таджикистане и др. 

Анна Полканова 

[1] k, h, t – крымский, галичский, тракайский диалекты. В дальнейшем переводы даются по КРП 
[2] Священные рощи (http://ecoethics.ru/books/magazine/gezh09-2/svyaschennye-roschi/
[3] http://acrimea.narod.ru/p12.htm 
[4] Ленченко В.О. Маловідомий план Бахчисарая 1737 року // http://www.spadshina.com.ua/index.php?sID=32&itemID=73 

Караимская школа в творчестве А. И. Катыка (по страницам «Караимской жизни»)

А. И. Катык

А. И. Катык (1883, Евпатория – 1942, Ленинград) – газзан, педагог, общественный деятель и писатель. Родился в семье учителя караимской школы –  мидраша. Окончил Александровское караимское духовное училище и историко-филологический факультет Новороссийского университета в Одессе.

Арон Ильич большую часть своей жизни посвятил педагогической деятельности: служил учителем мидраша в Севастополе (1902 – 1904), Феодосии (1912 – 1916) и Москве (1922 – 1928); инспектором и преподавателем общих предметов Александровского караимского училища в Евпатории (1916 – 1922).

Учащиеся Александровского караимского духовного училища: третий справа во втором ряду – И. Казас, в верхнем ряду второй справа А. Катык, четвертый – Б. Ельяшевич, шестой – И. Ормели

Писатель хорошо знал традиционное караимское образование. В своём творчестве он уделял этому вопросу немало внимания.

В издаваемых в Москве в 1911 – 12 гг. журналах «Караимская жизнь» опубликованы два его художественных произведения на эту тему – «Записки караимского школьника» и «Учитель», написанных в Евпатории в 1911 г. Что это было за время?

По переписи 1897 г. в Таврической губернии жило грамотных караимов мужчин – около 70 %, а женщин – 50 %. В 1910 г. прошёл национальный съезд, много внимания уделив проблемам школы. На съезде говорилось об обязательном обучении детей караимскому языку и закону Божию, упорядочении религиозно-нравственного воспитания, о неудовлетворительной постановке преподавания в мидрашах, желательности расширения и однообразия программы.

Здание Александровского училища в Евпатории. Фото Юрия Полканова

Дискуссии шли о необходимости изучения языков и языка обучения (русский, библейский, караимский). Прошло чуть более 15 лет, как создано Александровское Караимское духовное училище, наставником А. И. Катыка в нём был И. И. Казас – известный педагог, просветитель, общественный деятель. Юридический факультет Новороссийского университета закончила первая женщина-караимка Р. И. Хаджи. Созданы общества помощи студентам и учащимся. Развита благотворительность: организация горячих завтраков школьникам, учреждение и содержание училищ, выплата стипендий, контроль состояния здоровья учащихся и бесплатное лечение и т. д.

Однако беспокойство о состоянии национального образования чётко прослеживается на страницах «Караимской жизни». В каждом номере публикуются планы, критика, мысли о системе воспитания и обучения; списки окончивших гимназии, университеты, училища. В журнале отмечается, что необходимо «Полное реформирование школы и внесение в неё живого духа», критикуется мидраш, «где преподавание поставлено из рук вон плохо и основывается на палке».

Хор мидраша Симферополя, в центре Б. С. Ельяшевич, 1912

При написании рассказов автору было 28 лет – воспоминания о учёбе ещё живы, появилась возможность сравнения с университетом в Одессе.

По размеру рассказы небольшие – 24 и 26 стр., но в них содержится масса сведений об устройстве начальной караимской школы, нравах её обитателей, наказаниях, обычаях… Произведения проникнуты живым народным юмором. Точные зарисовки автора придают колорит и яркость персонажам.

 Мелкие детали рассказов говорят о том, что действие происходит в крымских крупных городах, так как упоминается Кюльтобэ – возвышенное место вблизи города; ребёнка поднимают за уши, чтобы он увидел Стамбул; в школе 45 учеников…  Описываемое время – конец ХIX в. (точнее, в «Записках» 1887 г.).

Аттестат Александровского караимского училища

 Сюжеты незамысловаты: в первом мальчик идёт в школу; во втором – приезжает новый учитель.

Уже в начале «Записок…» будущий школьник понимает, что «мидраш не очень-то хорошая штука, если мама даёт мне перед ним варенье». Дальнейшее развитие событий только подтверждает это предположение. А. И. Катык применяет как художественный приём противопоставление, рассказывая, что плохо, а что хорошо языком простых вещей. Варенье, сдобные сухари, растоптанная удобная обувь, ласковые названия Яшенька, арсланым (мой лев), капланым (мой тигр), свобода, вымазанное лицо и руки противопоставляются мидрашу, новым жмущим ботинкам, неудобному костюмчику и учителю…

 Мы узнаем, что мидраш обычно был при кенаса. Устройство было самое простое. Класс представлял собой большую комнату в 4 окна. Около входа кафедрой эрби (учителя) служил чёрный стол. Два ряда длинных старых скамеек предназначались для учеников. Если в школе были парты, то все одинакового размера, рассчитанные на взрослых, не по росту малышам. Писали в то время по традиции гусиными перьями, хотя уже существовали стальные. Введение чего-либо нового, даже, казалось бы, такого пустяка, как удобные стальные перья вместо гусиных, не только не приветствовалось, но подвергалось критике.

Школа делилась на четыре отделения (в некоторых их было 3). Новички (нонтук) – самые маленькие учили азбуку. Симан тартмакжи (тартмак – вытягивание, т.е. тянущие звук) – дети лет десяти учились читать по слогам. Тефсирники (тефсир – толкование) – лет пятнадцати, в школе уже лет семь, три года из них учились чтению, четыре – грамматике и переводу Ветхого Завета. В последнем отделении было обычно 6-9 чел, а то и меньше, рослых, здоровых юношей, иногда с бородой, готовящихся стать эрби – учителем.

Кроме изучения Библии и предметов, непосредственно с ней связанных, в то время уже учили арифметику и русский язык.

 Вовсю процветала дедовщина. Новички служили предметом издевательства всего класса. Новичок – «громоотвод», «народ маленький, загнанный».

 Достаточно сурово к ученикам относились наставник и окружающие. Эрби называл учеников «безсовестными лентяями», «нечестивцами», «разбойниками», «мерзавцами», хватал за ухо и тащил за скамью, бил коленом и кулаком… Не отставал от него и сторож: «сволочи», «джинабэт» (сволочь, дрянь), «сморчок» – традиционная лексика этого «почтенного» человека. Отец ученика не менее жесток: ребёнка – «плута отчаянного, сорвиголову и забияку», он рекомендует бить и ставить на колени.

Эрбака. Рис. С. Сараф

Битьё было самым обычным делом. Непременными атрибутами класса указываются штук 10 линеек и кизиловая палка длиной в 1,5 сажени (более 3 м). Такая палка нужна была для того, чтобы, не вставая ударить любого ученика в классе. Никого не удивляло битьё линейкой руки до посинения и опухоли. Учитель мог кинуть в мальчика книгой. Старшие герои рассказов уверены, что «учителя надо бояться», что «учитель даром не побьёт». Отец новичка, сам когда-то прошедший обучение в мидраше, оправдывает применение физических наказаний тем, что «в библии… сказано «не жалей жезла для ребра сына своего». Да, учитель бьёт детей, «но он первый ли завел линейки и фалака в мидрашах?».

 Орудие наказания фалака – длинная палка, на которой укрепляли голые ступни наказуемого, поднимали ноги вверх и били розгами, палками или каким-либо другим приспособлением по пяткам. Для наказания учителю нужна была помощь двух ребят. Применялись и «сыра фалакасы» – поголовное наказание всех учеников.

 Соответственно представлениям старшего поколения того времени были и требования к личности учителя – от внешности, до манеры поведения. «Для учителя главное, чтобы Бога боялся и кенаса посещал». «Учительский взгляд должен быть строгий, твёрдый, так чтобы прошибал». Костюм учителя – чёрный, солидный, не в обтяжку, с жилетом. Усы с бородой – непременный атрибут уважения. Преподаватель должен быть важным, степенным, но с почтением к руководителям общины. Вот типичный портрет учителя: «На голове его была низенькая барашковая шапка. Весь он был чёрный и напоминал жука», а лицо «белое-белое, как стена».

 Авторитет наставника должен был быть непререкаем. Для нас кажется необычным, но ещё в начале ХХ века ученики в мидраше целовали учителю руку. Царили беспрекословные покорность и послушание. В рассказе «Учитель» руководитель общины с удивлением вопрошает, как это может быть, чтобы ученик с учителем смел разговаривать? «Ответил урок и баста! Сиди и не шелохнись!».

 Жизнь учеников вызывает искреннее сочувствие. Читателя подводят к мысли, что назрел пересмотр программы и методов обучения. Автор требует заменить «затхлую атмосферу гнёта и вражды воздухом любви и взаимного доверия». И вроде бы всё определённо и понятно. Школа и национальное обучение находятся в трудный переломный момент истории. А. И. Катык, как и до этого его учитель – И. И. Казас твёрдо отстаивают новые формы обучения, русский язык, необходимость поднять национальное образование до уровня государственного, чтобы не только дети бедняков, но и состоятельных караимов учились в мидрашах, а не в гимназиях.

 В описываемой А. И. Катыком школе уже работают учительницы русского языка и арифметики, что явно не соответствовало патриархальным представлениям о роли женщины в обществе. Персонаж рассказа А. Катыка нишанжи (сваха) Султан-тота говорила, например, по этому поводу: «Да на что мне твоё образование, когда ты пирожка, как следует испечь не умеешь». Введены гимнастика и некоторые технические усовершенствования (стальные перья, занавески на окнах). Грамматику учат не по старинке, а гораздо эффективнее. И хотя такие новшества вызывают явное неудовольствие аксакалов, но чувствуется необратимость изменений.

Но не всё так однозначно и прямолинейно. Вдруг выстроенная чёткая позиция начинает шататься. К примеру, ратующий за физические наказания папа «оделся так, как одевался только в кенаса. Шапка из чёрных смушек, суконный чёрный кафтан, синий кушак, кожаные калоши». А «передовому» учителю это не нравится – в разоблачительной речи он критикует «длиннополый кафтан», который выбросили «с презрением» и оделись в европейское платье. Оскорбительно говорит о народной музыке, как о «варварской песне». Находит неблагопристойными движения кайтармы, чипиим и тым-тыма (национальные танцы), ненавидит конушму (празднество, веселье).

 Писатель с любовью описывает национальные особенности, детали быта, нравы. Действительно, знание русского языка и программы гимназии открывало большие перспективы для юношей и девушек. Физические наказания детей бесспорно надо было отменить. Но это не должно было привести к ликвидации изучения родного карай-тили (караимского языка), основ караимского вероучения, фольклора, прививания детям знания своей истории и национальной гордости.

Может быть, потому что автор показал жизнь караимов «такой, какова она есть, со всеми её положительными и отрицательными сторонами, не становясь ни на сторону фанатичных ультра-националистов, ни на сторону непримиримых хулителей караимов», не навязывая своего мнения, у читателя остаётся ощущение нестабильности, неустойчивости и неуютности.

 А. И. Катык предоставляет право каждому решить, как было бы правильно. Но задача эта априори невыполнима. Дальнейшие исторические события смели какое бы то ни было национальное образование в Советском Союзе. К чему это привело у крымских караимов, мы чётко представляем: почти полное забвение родного языка, а с ним огромного пласта самобытной культуры с одной стороны, и высокий уровень образования и числа квалифицированных специалистов во всех областях науки, техники, культуры с другой. Что предпочтительней? Для каждого конкретного человека – первое, для сохранения народа и препятствия ассимиляции – второе.

Полканова А.

Караимская красавица (XIX — начала XX века)

Алтын Мурза, Евпатория

«Красота — эта страшная сила» — говорила героиня известного старого советского фильма, и была права. Но в разные времена у разных народов под этим понятием подразумевались то розовощекая мускулистая девица, то воздушное нежное создание. Русская «Елена прекрасная» представляется не иначе как с задорным взглядом и толстой русой косой, а японка — с опущенными глазами и в кимоно.

         Каково же было представление о красавице у крымских караимов? 

В старину возвышенно писали: «красивая, как саранская лилия», или «совершенная красота, сияющая как плеяда звезд, светлая, как солнце, перед ее красотой блекнут созвездия медведицы» [Авнэ-Зиккарон].

      Обратимся к «словам отцов»  аталар сöзи. Пословицы не описывают красоты, а только передают отношение к ней, причём наставительно-оберегающего характера. Красоту внутреннюю предпочитая внешней. 

            Какая из красавиц самая красивая? — Та, которую любишь.

            Красивую увидеть — приятно глазам. А сердцу вредно.

            Красота девушки в упорном труде.

            Красота — это беда, уродливость — золотая крепость.

           А вот в сказках, в песнях внешность красавицы описана достаточно чётко. Гахан С. Шапшал писал, что прекрасна та, «…лицо которой сравнивается с луной и притом в 14 ночь месяца, т. е. с полнолунием (отсюда и распространенное у караимов женское имя — Айтолу, т. е. Полная луна). Брови — лук, ресницы — стрелы, щеки — персик, губы — черешня, стан — гибкий кипарис и т. д.» [2004, с. 16]. Женщина должна быть яркая, глаза миндалевидные, нос не слишком большой, волосы черные, брови «как змея… дугой».Красавицу сравнивали с цветком, с розой.

       Кроме Айту(о)лу ещё несколько национальных имён и прозвищ говорят о любимом в народе женском облике: Акбийке — белая госпожа; Апи — паинька; Ачкэй — совершенство; Балхатын — сладкая, женщина-мёд; Бюбуш — улыбка; Гулюш — смеющаяся; Гулеф — роза; Кайгана  яичница (т. е. глазастая); Мамук — мягкая, как вата; Сымыт — мука-крупчатка (белая и нежная); Чичэк — цветок; Гузель — красавица; Татлы — сладкая; Татлы-Джан — сладкодушная; Татлы Тильчек — сладкий язычок; Карчэх — снежок. Ценился хороший незлобливый мягкий характер улыбчивой девушки с большими глазами и светлой кожей.

В. Авах, Евпатория

         Глаза крымские караимы считали выразителем человеческой сущности; придавали им большой значение, с ними связан целый пласт фольклора.

         Коз бар — йарык йокъ. Глаз есть — света нет.

         Гузель кормэк козге йарыкъ. Видеть красивое — свет для очей.

       Инсаннын козу — айваны казангъа инсанны, мэзаргъа. Сглаз может свести скотину в кастрюлю, а человека в могилу.

     Взгляд, возможности глаз, функции отражать свет и окружающее были важными характеристиками личности. Отсюда и частые упоминания «сглаза» в фольклоре, дошедшие до наших дней амулеты «от сглаза» в виде голубых и синих бусинок, обычай посторонним лишний раз не показывать ребёнка после рождения и многое другое. С этим связаны фамилии Карагоз (чёрные глаза), Джанкоз (душевные, милые глаза), Танагоз (телячьи глаза, льстивые глаза), Каймачи (с раскосыми глазами).

           При описании любимой почти всегда говорят о глазах.

            Как алмазы твои очи,

            Цвет волос — темнее ночи. [Иракдан сены…, 1912, с. 12]

          Нышанжи (сваха) Арзутота из «Записок караимского школьника» А. Катыка, раскритиковав некрасивую рыжеволосую и в веснушках Стерку, красавицу описывает так: «Тонкий выточенный нос, большие черные глаза, румяные щеки… А как нарядится в татарский костюм, и поставит феску на свои пышные волосы а-а! — душа радуется» [1911,  с. 40].

      Как несомненное украшение внешности девушки упоминается национальная одежда: «татарский костюм» и фес.

       Бесспорно, наряд имеет огромную роль для определения вкуса и индивидуальности. Пословицы гласят:

           Если и ступу приоденешь, она покажется невестой.

         Хорошая одежда хозяина красит.

     Дерево украшают листья, а человека — одежда.

   Караимы отличались внимательным отношением к наряду. Путешественники отмечали «аккуратный внешний вид»[Henderson, s. 335]; то, что «всегда одеваются с чрезвычайной тщательностью» [Демидов, 2011, с. 201]; восточный стиль платья; писали: «одежда караимов мало чем отличается от одежды татар» [Klark, 1837, s. 317].

Оценить караимский женский наряд постороннему человеку было достаточно сложно ещё в начале ХIХ века. На улицу чаще всего караимки выходили в фередже — длинном белом одеянии, скрывавшем фигуру от макушки до пят. «…изредка промелькнет кое-где с головы до ног окутанная в белую простыню татарка или караимка…» — пишет Мурзакевич, посетивший Крым в 1836 г. [Мурзакевич, 2011, с. 24]. Э. Кларк упоминает «женские фигуры в белых облачениях» в 1812 [s. 317].

Вплоть до середины XIX в. в брачных договорах — шетарах в перечне джийиза (приданого) упоминается суконное фередже (1834, 1851 гг.) [ГА АРК]. Но даже такая, казалось бы традиционная, стандартная, скрывающая полностью женскую фигуру вещь, была подвержена влиянию моды. Если в XIX в. упоминаются только белые (суконные) фередже, то в XVII существовали и другие.  Так, в шетаре 1649 г. из Мангупа «параджа (фередже) мор», т. е. фиолетовая [Vasytinskaya, 2010, s. 196].

Но и такая одежда не мешала ценителю разглядеть прекрасное: у караимских женщин «…греческий нос с тонко вырезанными ноздрями, гордо вздернутая верхняя губа и изящное очертание рта… в то время как глубоко посаженные большие глаза так мощно усиливают эффект, что белые покрывала feredjes уже мало что могут добавить к их красоте» [Деннис].

Самую красивую женщину в народном представлении олицетворяла невеста — в этом образе идеально сходились молодой возраст, богатое убранство, любовь и надежды на прекрасное будущее. Наиболее пышно одевались на свадьбу. Судя по описаниям и фотографиям, женский праздничный костюм был очень ярок. Он состоял из нижней рубашки (кольмэк), платья (антер), кофточки (хыркъа) и верхнего кафтана [Полканов, 1994, с. 26].
      Длинное до пят платье предпочитали броской расцветки (например, в зеленую, розовую и голубую полоски, или голубое с яркими розовыми и золотыми цветами и т. д.). Зачастую нижнюю кромку окантовывали тесьмой (золотой, ярко-розовой…). Материалом для праздничного платья служили парча, шелк, бархат, замша. В перечнях приданного находим: кутневый (полушелковый), шалевый, шаламаджа (из сирийского пестрого шелка) и ситцевые антери (платье) [1834 г., ГААРК], платья шелковые, из материи море и севье, из зеленого ситца, перусин антери (1851 г.); бархатное, суконное, шелковое (1871 г.); казимировое (из тонкой шерстяной ткани) и сатиновое (1893 г.).

 Демидов в 1837 году описывает караимку из Кале так: «Платье … было щегольского покроя, шелковое, с голубыми и красными полосками, очень ловко обхватывавшее ее стройную талию, не искаженную корсетом; широкий пояс, перевязанный довольно низко, спереди был схвачен двумя круглыми серебряными бляхами прекрасной работы» [2011, с. 201].

Круглые пряжки поясов у крымских караимок встречаются достаточно часто в описаниях и на изображениях. К примеру, в книге Маркова [2009, с. 38], или читаем у Р. Лайала [Lyall, 1825, s. 267]: «Под мантиями на них были надеты широкие кожаные пояса, концы которых были соединены спереди медной круглой пряжкой в виде замка. Пояса были одеты не на талии, а почти сразу над бедрами, нарушая этим всю соразмерность женского тела». На сегодняшний день сложилось такое мнение, что именно круглые пряжки — особенность костюма караимки Крыма, однако бляха могла быть и формы бадем (миндаль), филигранный и пр. Серебряные пояса и пряжки были достаточно дорогими и передавались по наследству. Вес и стоимость их можно примерно оценить по спискам приданных разных лет у семей разного достатка: бляхи для пояса — 75[1] руб. (1834 г.); блях золотых, т. е. кушак баш 1 пара 15 мускал (~ 62 гр.) — 60 руб. и кушак чистого серебра называемый кушак баш в 40 дрем. — 13 руб. серебром (1851 г.); кушак баш т. е. бляхи серебряные пара 30 драхм (~ 54 гр.) — 10 руб. и пояс серебряный кавказский — 12 руб. (1854 г.); серебряный кавказский поясок — 25 руб. и тоже на галунной тесьме — 10 руб. (1871 г.).

На платье могли одеть передник (с вышивкой, ажурный, украшенный тесьмой…) и короткую (до талии) куртку (хыркъа, салтамаркъа) с рукавом чуть ниже локтя, без застежки. Женские куртки от мужских отличались фасоном — шились без воротника. Делались и теплыми — с мехом и подкладкой. Ценились также шубки на меху из бархата и атласа (тон).  В списках джииза упоминаются шубы: атласная и бархатная, подбитые белками; китайская подбита котиком; из зеленого бархата подбитая хфептовым мехом; синего сатина обшитая брозументом; золотом вышитая и блестками короткая; коротенькая шалевая; из красного канауза коротенькая; короткая атласная с брузументами подшита сибиркою; салтамарка (куртка) такие: суконная, бархатная, шалевая, бархатная вышитая золотом кефга.

Верхний кафтан шили из бархата и шелка зеленого, малинового, синего, кофейного цветов. В шетарах XIX в. записаны «кофтоны» тофтовой, канауровый, пекевый, фланелевый, ситцевый, но не встретился ни один «кафтан сары дэри» — кафтан желтый кожаный, модный два столетия назад (1649 г.) [Vasytinskaya, 2010, s. 196].

На ноги надевали чулки (къалчын) с подвязками (къалчынбав). Обувью служили туфли или легкие, украшенные шитьем, сафьяновые сапожки. Демидов [2011, с. 201] приметил на ногах женщины Кале «желтые бамбуши, общеупотребительные в здешнем краю». А в песне «Кэлин кэльсын» поется о красных сапожках (этик) на ногах невесты. Примечательно, что в приданом девушек нам практически не встречалось обуви.

В грязную погоду одевали высокие деревянные колодки (налын), в праздничном варианте — украшенные резьбой, инкрустацией деревом и перламутром.

Костюм завершали круглая низенькая, чаще красная шапочка (фес) и покрывало (махрама, шэрбэнта, тувух), или шаль, платок (машапа).

Праздничную одежду украшали вышивкой, блестками, жемчугом, тесьмой, галуном. Чем больше украшений было на женщине, тем она считалась привлекательнее.  На некоторых фото красавицы просто увешаны с головы до ног различными изделиями ювелиров. Интересны не употребляемые ныне несколько рядов цепочек или бус, крепившихся на плечах курточки с двух сторон; головные цепочки «кашь базцы», серьги «бадем-сырга» и «бутаклы-сырга».

Спереди на платье одевали ожерелье из монет (гэрданлык), или ажурную жемчужную (иногда бисерную) сетку (инджили кафас), нижний край которой украшался монетами. С. Бейм отмечал, что могло быть «два, три, иногда до десяти рядов золотых монет…» [1911, с. 74]. Монетами украшали и шапочки. «…их головы были покрыты низкими красными шапочками, а длинные косы лежали на их спинах. Дукаты, цехины и многие другие золотые монеты составляли украшения их шей» — подметил Р. Лайал [Lyall, s. 267]. «Классическими» караимскими считались шапочки совсем низенькие, в несколько сантиметров высотой с прямыми, или чуть выгнутыми боками. Но носили и высокие, и конической формы, с кисточками, серебряными навершиями, вышивкой маклама (по настилу), пулом и др. украшениями. Фесы, очень дорогие и искусно выполненные, были обязательным атрибутом джииза. С. Бейм писал о них, как о «фесах, унизанных жемчугом с дорогим кружевом, обвешанным мелкими турецкими золотыми рупиями» [1911, с. 74]. Очевидцы прошлого века отмечали «на небольшой красной шапочке голубую бахрому и вышитое золотом донышко, иногда усаженное камнями или золотыми монетами» [Полканов, 1994, с. 23]. Вышивка и бахрома могли быть и коричневого, темно-синего, фиолетового, черного цветов.

Стоимость таких украшений была довольно значительной: «жемчужный нагрудник 5,5 мускаль 60 рублями золотыми» (~ 26 гр.) — 150 руб.; «нашейник в 36 червонцев фундик рубия с 2 золотыми австриа…» — 53 руб.; «фес с золотыми рублями вышитый 26 штук» — 15 руб. серебром; «феска с жемчужным кружком вес жемчуга 14 золотников и кругом рубия 77» (~ 60 гр.) — 200 руб. Наряду с «праздничными фесами» — своеобразным вложением капитала, фигурируют по несколько других, более скромных: «фес, золотом вышитый», «феска с шелковым кружком»… В шетаре 1893 г. фес уже отсутствовал. Пожилые замужние женщины фес не надевали — повязывали определенным образом платок (джамбер).

Девичью прическу составляли «тонкия и длинныя коски, числом иногда до ста и даже более» [Бейм, 1911, с. 74]. Писали, что «Караимки заплетают пышные свои волосы по крайней мере в 30 мелких кос, которые и рассыпаются по плечам» [Полканов, 1994, с. 23].

Прическа замужней женщины была иной — на висках выкладывались особые локоны — зилиф, толщиной в 3 пальца, плоские, закручивающиеся к бровям.  «Караимки тщательно лелеют их, потому что они придают выражению их лица большую красоту, особенно при красной феске, которая суживает лоб сверху, а локоны по сторонам, отчего глаза много выигрывают в выразительности. Вдова и девица локон не имеет [Бейм, 1911, с. 76].

В первой половине века модно было красить хной ногти (иногда ладошки) и волосы. Это было обязательным после купания для невесты. В свадебной песне «Аглама келин» пелось: «она желтой хной окрасила руку… розовая невеста». Брови подкрашивали сурьмой.

С середины XIX в. происходят изменения во вкусах, привычках, отход от традиционного уклада жизни. Это находит отражение в брачных договорах. В перечне приданного 1871 г. наряду с традиционными предметами встречаем: 2 корсета, 2 шляпы, 2 чепчика, 2 пары перчаток…; а в 1893: 8 пар чулок фильдеперсовых, 1 летнее пальто, 1 шелковая ротонда, 2 шляпы и т. д.

Постепенно вкусы меняются, внешность становится унифицированнее, беднее красками, строже, сдержаннее.

Надежда Жураковская (Кефели), Симферополь, 2020

Несмотря на довольно быструю адаптацию к новым условиям жизни в Российской империи, караимы в Крыму достаточно долго, вплоть до начала ХХ века предпочитали сформированный веками образ женщины. Представительницы слабого пола нередко одевались в национальный костюм на семейные торжества и для фотографирования. Отдельные детали национального убранства были популярными и в сочетании с европейским платьем: курточки, пояса, фесы, головные покрывала, платки, шали.

Кондараки замечал, что караимки «до настоящего времени предпочитают всем другим нарядам татарский фес и червонцы на шее» [1912, с. 80].

Даже за пределами Крыма на благотворительные вечера, национальные и семейные встречи многие дамы приходили в традиционном наряде, считая его самым привлекательным (хотя он был в диковинку для местного окружения). Так, журнал «Караимская жизнь» пишет о Киеве в 1911 г.: «Танцевали хайтарму в национальных костюмах” [1911, с. 133]. Тоже наблюдалось в Одессе и в других городах огромной империи. Девушки в традиционном убранстве с множеством мелких косичек встречаются даже в 1910-20-х годах на фотографиях, но скорее, как исключение.

     Вкусы крымских караимов и представителей других народов зачастую совпадали.  Например, первой красавицей Евпатории в 1910-е гг. считалась Лиза Авах, о чем упоминает И. Сельвинский в романе «О, юность моя!».

            Поэт Л. Аренс о своей будущей жене С. Савускан пишет:

На камне, в чадровом платочке,

В татарских серьгах золотых,

С большими карими глазами,

Как у газели,

Стояла обрученница моя.

        Автор обратил внимание на ещё традиционные в то время (начало ХХ в.) для караимок «чадровый платочек» и татарские золотые серьги.

      Некоторые элементы народного наряда сохранялись в Крыму вплоть до депортации крымских татар. С этого времени носить какую-либо этническую деталь было не безопасно. Известен, например, случай, когда Сем. Мих. Шапшала вызвали в Симферополе в «органы» и в жесткой форме попросили более не одевать низенькую круглую барашковую шапку (в простонародье — «караимку»).

       Однако пожилые женщины еще долго сохраняли в сундуках «бабушкино» наследство». Вот какой случай описывала Габай (Ефетова) Л. А. В 1950-х годах она сопровождала гахана С. М. Шапшала в Евпаторию. Они постучали в дверь знакомой караимки. Та открыла, увидела Лидию Александровну с гаханом, сказала «Ой!» и тут же закрыла дверь. Они не поняли в чем дело, стояли перед домом и думали, куда идти дальше. Но буквально через минут десять дверь открылась и на порог вышла хозяйка дома в национальном костюме и украшениях. После этого она поздоровалась и с радостью впустила гостей.

      Многое из сказанного выше о физическом облике, одежде и украшениях крымских караимок приложимо к другим крымским татаркам и крымчачкам. И это понятно, ведь всех связывают общие далекие предки, территория, история, долгое совместное проживание. Гости Крыма обычно не могли различить по национальности коренных крымчанок только по внешнему виду. А местные жители безошибочно определяли часто лишь по некоторым деталям костюма. Сейчас эти особенности забыты. Интересно было бы их восстановить, для чего нужен сравнительный анализ. В отношении крымских караимок пока можно указать на специфичный фес, пряжки пояса, жемчужную сетку инджили кафас. Но сопоставительного материала пока не достаточно.

         Значительная часть приведенного материала получена при изучении брачных договоров в отношении одежды и украшений, а также их стоимости. Интересно было бы сравнить между собой брачные договора коренных народов Крыма. В перспективе — сравнение одежды и украшений крымчанок и женщин других тюркских народов, далеких от Крыма территориально, но близких по языку и другим особенностям национальной культуры. Кстати отметим, что у крымчан, киргизов и туркмен-ахалтекинцев [Morelowski, 1934] есть общие мотивы орнаментального шитья.

Полканова А. Ю.


[1]    Для сравнения примерные цены за фунт (409,5 гр.): в 1845 г. хлеб — 3 коп.; в 1913 г. гречка — 10 коп., хлеб — 4 коп., сахар — 12 коп.; 1 руб. серебром ~ 4 руб. ассигнациями

Дружба народов в детском садике

В дошкольных и школьных учреждениях Крыма периодически проходят мероприятия, посвящённые толерантности, дружбе между народами. Приятно, что рассказывая о разных народах, населяющих полуостров, не забывают и о малочисленном коренном народе — крымских караимах-тюрках (караев).

В феврале 2021 года в детском саду «Ромашка» прошло одно из таких мероприятий «Крым — наш общий дом». В нём караимский народ в национальном костюме представляла София-Мерьям Жураковская (Кефели).

Такие «уроки» очень нужны в наше время. Мы — разные и одинаковые, светлые и тёмные, маленькие и большие, если будем больше знать друг о друге, то будем больше понимать и уважать.