В память о Лидии Александровне Ефетовой (Габай)

15 мая 2021 года исполнилось сто лет со дня рождения славной дочери крымских караимов Лидии Александровны Габай (Ефетовой) – замечательного Человека, представителя известной в Крыму врачебной династии Ефетовых.

 Она родилась в Симферополе в семье агронома, специалиста по табакам Александра Самойловича  и домохозяйки Стефании Эммануиловны. В 1939 году закончила школу с золотой медалью и поступила  в медицинский институт. Во время Великой Отечественной войны Лидия Александровна оставалась в Симферополе. В оккупации работала медсестрой в терапевтическом отделении больницы, которой заведовал её дядя Михаил Самойлович. Вместе с ним она укрывала от врага раненых солдат, офицеров Красной армии и партизан. После войны продолжила учёбу. В 1947 году Л. Ефетова окончила с отличием мединститут, а потом ординатуру. Поступив в аспирантуру, написала диссертацию на тему «Пневмония новорождённых», но защитить её не дали, т.к. Лидия Александровна была в оккупации. Автор 8 научных работ по педиатрии.

С 1951 года работала в Доме ребёнка и больнице Евпатории. После замужества – врачом Второй детской больницы Симферополя. 30 лет заведывала отделением. Лидия Александровна была детским врачом от Бога, все силы и душу она отдавала своим маленьким пациентам. Представители нескольких поколений крымчан обязаны ей не только здоровьем, но и жизнью. Никогда и никому  не было отказа в помощи в любое время суток. Редкий день к ней, уже пенсионерке, не обращались за помощью мамы и папы, обеспокоенные здоровьем своих детей. Высокий профессионализм и человечность снискали Лидии Александровне глубокое уважение всех знавших её.

Лидия Александровна была председателем Совета старейшин крымских караимов. Прекрасно знала историю и культуру народов Крыма, была хранителем исторической памяти и тюркских традиций своего народа. Была источником ценных знаний по обрядам, обычаям, кухне, суевериям, пословицам, преданиям, религиозным верованиям. Выступала на радио и телевидении, публиковала статьи в газете. Многое сделала для сохранения культуры и традиций караев.

Лидия Александровна трагически погибла 26 февраля 1998 года. Но крымские караимы её помнят. На родовом кладбищ Балта Тиймэз ей установили йолджи-таш.

По материалам Ю.А. Полканова

Моя общественная дѣятельность. Часть 2.

Бывшiй Евпаторiйскiй Городской Голова и Предсѣдатель Земской Управы Семен Сергѣевич Дуван.

Страница машинописи С. Дувана

Публикуется по книге «Историко-культурное наследие крымских караимов» (редактор и составитель А.Ю. Полканова. Симферополь, 2016)

Комментарии А.К. Клементьева, А.Ю. Полкановой, С.В. Кропотова.

Часть 1 здесь.

Началась моя трудная служба… Мамуна и Пашуров всячески мнѣ гадили. Особенно рѣзко это сказывалось на засѣданiях Управы, гдѣ прiятели двумя голосами неизмѣнно побивали мой один.

Я не унывал и упорно вел свою линiю, поощряемый большинством гласных и авторитетной поддержкой В. Ф. Трепова. Наибольшее вниманiе мною было удѣлено улучшенiю санитарнаго состояния города и развитiю курорта. Моими старанiями была построена заразная больница, значительно улучшена очистка города, совершенно преобразована пожарная команда, раньше состоявшая из нѣскольких кляч при развалившихся бочках, и не располагавшая даже сколько-нибудь пригодными шлангами. Съѣздив снова за свой счет в Петроград, я добился уступки городу находящейся в центрѣ его большой площади с тюремным зданiем, здесь мною был устроен, пока открытый рынок, а тюрьма перенесена за город во вновь отстроенное теплое и свѣтлое помѣщенiе[1]. Моей же настойчивостью и трудами были выстроены два прекрасных городских училища.

Наибольшей заслугой своей в ту пору явилось превращение трехсот десятин городской земли в цветущiе дачные участки.

Непосредственно примыкавшая к городу земля эта находилась под огромным слоем наноснаго песка. Очистив эту землю от песка, я предложил Думѣ распродать ее на льготных условiях отдѣльными участками в одну десятину, с обязательством засадить и застроить каждый участок по указанiям, выработанным управой. Город, со своей стороны, обязывался провести улицы и освѣтить их. В замощенiи же не было надобности благодаря плотному скалисто-глинистому грунту, представлявшему собою природное шоссе. Предложенiе мое Думой было принято, участки быстро распроданы, и на 300 десятинах бывшаго песчаннаго пустыря, как по волшебству, выросли великолѣпные фруктовые и виноградные сады, гостиницы, пансiоны, санаторiи и частныя виллы.

Этому способствовали, как я сказал выше, артезiанскiе колодцы, вырытые почти да каждом участкѣ. Я первый подал примѣр засадки и застройки дач, создав на прiобретѣнном мною у самого моря участкѣ образцовый фруктовый, виноградный и декоративный сад. Скептики высмѣивали мои затѣи, трубя повсюду, что я безумствую, бросая деньги в песок.

В угоду им я даже назвал вначале мою дачу «Прiятное заблужденiе», замѣнив впоследствии это наименованiе на дачу «Мечта».

Энергiя моя была неистощима. Одновременно с устройством дачнаго района я и в старом городѣ создал у берега городской сквер, добыв и там артезианскую воду.

В скверѣ этом был устроен прекрасный с огромной террасой городской ресторан, гдѣ арендатор за скромную плату отлично кормил. Здѣсь мѣстная и прiѣзжая публика лѣтними вечерами лакомилась шашлыками, чебуреками, кефалью на шкарѣ[2] и прочими необыкновенно вкусными крымскими блюдами, заѣдая их сочными и ароматными евпаторiйскими дынями и персиками. Тут же помѣщалось и отдѣленiе городского клуба[3].

А в спецiально выстроенной музыкальной раковинѣ играл приглашенный по моей же иницiативѣ великолѣпный симфоническiй оркестр. Меня высмѣяли и тогда, когда я предложил его пригласить, – какой мол, евпаторiйскiй татарин, караим или грек поймет что-нибудь в серьезной музыкѣ. Но и на этот раз я оказался прав. Публика, и особенно молодежь, валом повалила на симфонiю, и я смѣло мог заявить, что мѣстное населенiе было в отношенiи музыки совершенно перевоспитано. Вкусы развились, и даже старики, любившiе простые мѣстные мотивы, с не меньшим удовольствiем слушали Чайковскаго и Мусоргскаго.

Это было в 1905-м году. Сейчас же послѣ Русско-Японской войны в столицах началось так называемое «освободительное движение», перекинувшееся затѣм на провинцiю, ознаменовавшееся учрежденiем Государственной Думы, и завершившееся кровавыми еврейскими погромами на Юге Россiи. Впослѣдствiи было установлено, что иницiатором их был так называемый «Союз Русскаго Народа», возглавляемый доктором Дубровиным[4]. Многiе губернаторы и подвѣдомственная им полицiя не только поощряли, но часто и провоцировали эти погромы. Разнузданная чернь, нерѣдко заблаговременно спаиваемая, предавалась убiйству и грабежу еврейскаго населенiя, не щадя ни стариков, ни женщин, ни детей.

Начавшаяся в Одессе волна погромов докатилась и до Крыма: Симферополь, Феодосiя, Мелитополь[5] и другiе крымские города были последовательно залиты еврейской кровью. Единственным городом, избѣжавшим этой печальной участи, была Евпаторiя, обязанная своим спасенiем самоотверженiю тогда еще молодого члена Управы[6].

Погромы обычно совпадали со всеобщими забастовками, когда праздная толпа заполняла повсюду городскiя улицы, базары и площади. Всякое движенiе останавливалось. Прекращалось жѣлѣзнодорожное и внутригородское сообщенiе.

То же самое в маѣ 1905 года[7] происходило и у нас. Прекращена торговля и всякая работа, фабричная, заводская и даже домашних служащих. Ни извозчиков, ни иных общественных или частных способов передвиженiя.

Озвѣрѣвшiе хулиганы безнаказанно рыскали в толпѣ, открыто призывая ее к буйству. Город замер. Полицiя бездействовала. Возглавлялась она у нас исправником Михайли, толстомордым и безсовѣстным. Я, не долго думая, запряг свой кабрiолет и отправился в полицiю.

Вопреки всеобщей забастовкѣ, толпа, не успѣв опомниться от неожиданности, дала мнѣ проѣхать. Я почти повелительно, предложил Михайли сѣсть в мой кабрiолет и объехать город, успокаивая толпу и в качествѣ начальника полицiи строго запрещая малѣйшiе эксцессы. Ему оставалось только, скрѣпя сердце, мнѣ повиноваться. Я дошел до такой дерзости, что пригрозил застрѣлить его, если у нас начнется погром. Решительные шаги мои возъимѣли успѣх. Все утихомирилось. Погром был избѣгнут, а на слѣдующiйдень прекратилась и всеобщая забастовка.

Я считаю долгом оговориться, что в этот перiод губернатором нашим был уже не В.Ф. Трепов, который, разумѣется ни в одном из крымских городов погрома не допустил бы. Он был уже в С.-Петербурге членом Государственного Совѣта.

Таврическим губернатором был тогда Е. Н. Волков[1], человѣк безвольный, недалекiй и типичный черносотенец.

Наглядным показателем его отношенiя к погромам было его совершенно безучастное присутствiе на улицѣ у губернаторскаго дома, гдѣ на его глазах толпа безнаказанно свирѣпствовала и убивала. Он пальцем не пошевелил для прекращенiя буйства.

У меня и понынѣ хранится покрытый многочисленными подписями благодарственный адрес Еврейскаго Общества, поднесенный мнѣ через нѣсколько дней по успокоенiи города.

Не успокоился только исправник Михайли. Обозленный, что я сорвал его провокаторскiе планы, он рѣшил жестоко мнѣ отомстить.

Месть свою он осуществил в нѣсколько прiемов, сначала в бытность мою членом Управы, а позже уже и во время нахожденiя моего в должности городского Головы.

Я разскажу пока о первом случаѣ, происшедшем спустя двѣ недѣли послѣ памятнаго дня.

Я и Михайли, каждый по своей должности, участвовали на заседаниях воинскаго присутствiя при наборѣ солдат.

Засѣданiя эти происходили под предсѣдательством предводителя дворянства, при обязательном участiи воинскаго начальника, исправника, члена городской управы и двух врачей /военнаго и городового/.

Во время перерыва на одном из таких засѣданiй и исправник вдруг обращается ко мнѣ. «Семен Сергѣевич, в нашей тюрьмѣ нѣт иконы, и это очень печально. Я бы просил вас, как члена Управы, озаботиться прiобрѣтенiем таковой».

– Хорошо. Я доложу Управѣ о Вашей просьбѣ. Да, кстати, скажите, какой приблизительно расход на это потребуется.

– Да что там за расход, достаточно вѣдь и маленькой иконы, ну, рублей в 25 – 30 что ли.

– Если рѣчь идет о такой небольшой суммѣ, то я беру на свою отвѣтственность этот расход. Вы, пожалуйста, прiобрѣтите икону и пошлите в Управу счет. Он будет оплачен.

В разговор этот неожиданно вмѣшивается городовой врач Антонов[2], и обращаясь к Михайли, говорит:

            – Да зачѣм же покупать икону. Вы просто обратитесь к гимназическому священнику, отцу Василiю. Ему при постройкѣ гимназической церкви пожертвовали такую массу икон, что он буквально не знает куда их помѣстить и конечно охотно уступит вам одну для тюрьмы.

– Ладно, я так и сдѣлаю, – отвечаѣт Михайли.

 Проходит недѣля и ко мнѣ в Управу является от исправника столяр со счетом в 350 рублей «за кiот для тюремной иконы». Ничего не понимая, я возвращаю столяра и прошу передать Михайли, что тут очевидно какое-то недоразумдѣнiе, ибо я никого на такой расход не уполномачивал и что я с ним по этому поводу поговорю. Столяр является в полицейское управленiе и в присутствiи помощника исправника и пристава передает исправнику мой отвѣт. Тот разсвирѣпѣл и начал орать: «Ах вот как: Дуван, значит, слова но держит, ну хорошо. Г-н пристав, составьте сейчас-же подписной лист, обойдите весь город и, заявив всѣм, что Дуван, караим, не желает платать за икону, которую он, как член Управы обязался оплатить, Вы собираете частныя пожертвованiя для покрытiя этого счета».

Пристав немедля приступает к исполненiю приказанiя начальства… Ничего этого не зная, я захожу вечером в городской сквер, и первый встрѣтившiйся там знакомый набрасывается на меня: «В чем дѣло, Семен Сергѣевич? Почему вы не оплатили расхода на икону, и пристав теперь собирает пожертвованiя, а исправник в клубѣ рвет и мечет, разсказывая всѣм о вашем поступкѣ. Я и сам внес один рубль приставу».

Я не успѣл опомниться от удивленiя, как в этот момент подходит к нам доктор Антонов, хохочет, услышав заявленiе моего собесѣдника, и говорит ему: «Вот так курьезная исторiя. Знаете вы в чем дѣло? В перерывѣ на одном из засѣданiй воинскаго присуствiя Михайли просит Семена Сергѣевича, как члена Управы, озаботиться прiобрѣтенiем для тюрьмы маленькой иконы стоимостью в 25 – 30 рублей. Вотвѣт на это Семен Сергѣевич просит исправника купить желаемую икону и прислать счет для уплаты в Управу. Я же посовѣтовал Михайли не покупать, а попросить, чтоб отец Василий уступил ему одну из многих икон, оставшихся от пожертвованных на гимназическую церковь. Вот Михайли выбрал среди них самую большую, почти в сажень величиной и заказал для нея дорогой кiот, в 10 раз превышающiй сумму, ассигнованную по его же указанiю. Естественно, что Управа отказывается оплатить такой счет. Поэтому Михайли и затѣял этот сбор пожертвованiй».

Таким образом, совершенно не подозревая всѣх последствiй своего разсказа, Антонов наивно засвидѣтельствовал перед моим прiятелем, как в дѣйствительности все произошло.

Надо замѣтить, что полицейскiй врач Антонов являлся образцом классической глупости, формализма и черносотенства[3]. На меня он смотрѣл свысока и вмѣстѣ с Михайли являлся ярым моим противником.

Но об этом еще рѣчь впереди. А пока я продолжаю свой разсказ.

Зашел я в клуб, и там десяток лиц тоже окружили меня с вопросами по поводу негодованiя только что ушедшаго исправника. Я на другой же день послал ему оффицiальное письмо, требуя, чтобы он немедленно отменил свое распоряжение о пожертвованiях и публично со мною объяснился. «В противном случаѣ, – писал я, – если до завтра требованiе мое не будет исполнено, я привлеку вас к судебной ответственности за клевету».

Отвѣта на это письмо я не получил и подал городскому судьѣ жалобу на исправника и пристава.

Такая «дерзость» произвела повсюду впечатлѣнiе разорвавшейся бомбы. Как? – обвинять полицiю в клеветѣ?! Подавать на нее в суд?! Такого случая тогдашняя Россiя еще не знала.

Город и губернiя заволновались. Цѣлыми группами приходили ко мнѣ доброжелатели отговаривать от «безумнаго шага». Сам губернатор /Волков/ примчался из Симферополя, чтобы «воздействовать» на меня своим авторитетом.

Добрым согражданам не трудно было доказать, что тут не только защита моего добраго имени, но и опасенiе крупных безпорядков, ибо провокацiя исправника, мотивировавшаго свой поступок тѣм, что Дуван караим, могла легко вызвать настоящiй погром.

Не поколебали моего рѣшенiя ни увѣщеванiя губернатора, ни плохо скрытая угроза его.

– Что это вы затѣяли, С.С.? Я полагаю, что вы напрасно на исправника обиделись. Ясно, что тут недоразумѣнiе. Подумали ли вы о том, что судебный процесс против представителя полицейской власти, помимо обращенiя к начальнику губернiи, может непрiятно отразиться и на вашей личной карьерѣ? Наконец вам бы слѣдовало стать выше мелочного самолюбiя, если даже таковое данным случаем и задѣто. А я, со своей стороны, укажу исправнику на его излишнюю горячность и опрометчивость. Я настоятельно рекомендую вам дѣло это прекратить и попросту протянуть руку исправнику. Я полагаю, да вѣроятно и многiе согласятся с тѣм, что кто первый протянет руку, тот и будет прав.

– Никак нѣт, Ваше Превосходительство, доказывать таким способом правоту свою я рѣшительно отказываюсь, ибо добрым именем своим я дорожу больше, чѣм любой карьерой. Дѣло зашло далеко. Клевета исправника приняла слишком широкую огласку. Только публичным судом я могу показать обществу, гдѣ истина. Простите меня, но послѣдовать авторитетным указанiям Вашим я не нахожу, к сожалѣнiю, возможным.

Так Волков и отъѣхал не солоно хлебавши. Я же, не теряя времени, принялся за подготовку матерiалов для вѣрнаго выигрыша в судѣ.

Наиболѣе трудная задача заключалась в обезпеченiи надежными свидетелями. Ведь дело шло о показанiях против полицiи и трудно было разсчитывать, чтобы у обывателей хватило гражданскаго мужества правдиво изобличить начальство. Я начал с того, что вмѣстѣ с одним прiятелем обошел ряд лавок, по преимуществу греческих. Приходим в первоклассный гастрономическiй магазин Панаiотова /гласнаго думы/.

– Здравствуйте Афанасiй Иванович, что у вас новенькаго?

– Цесть имѣем кланяться. С.С., вот полуцили свѣзiй икру. Замѣцательная самая /шамая/, незинскiй агурчик, удѣльный вино, кiевскiй варенье и т.д.

Попросив отпустить его мнѣ кое-что из названных деликатесов, я, с безразличным видом, продолжаю:

– А что А.И., вы тоже вѣроятно подписались при сборѣ пожертвованiй на икону?»

– Ах, С. С. Цто зе подѣлаесь, когда приходит господин пристав, по приказанiю исправника, рази мы мозем отказать. Вы знаете, как мы вас увазаем и никогда не подумаем, цто вы не дерзали слово, ну а кто пойдет против полицiя?

– Ну само собою разумеется, да я вовсе и не в претензiи на тѣх, кто подписался. Кстати, нѣт ли у вас еще хорошаго шоколада?

– Как зи, как зи, вцера еще полуцили «ииньон» Крафта и свѣзiй коробки от Пока из Харькова.

И я, и сопутствущiй мнѣ прiятель, купив сладостей, дружески распрощались с любезнѣйшим Афанасiем Ивановичем.

Ту же сцену мы разыграли и в лавках Евангелиди, Василькiоти и других.

Я был вполнѣ удовлетворен тѣм, что каждый из этих свидѣтелей чистосердечно подтвердил в присутствiи третьяго лица и факт сбора, и несомнѣнно клеветническiй характер заявленiй пристава.

Затѣм я пригласил из Симферополя молодого, талантливаго адвоката Лебединскаго для защиты моих интересов на судѣ.

Человѣк болѣе чѣм либеральных взглядов, он с радостью ухватился за возможность участiя в столь рѣдком и пикантном процессѣ, как выступленѣе против полицiи…

Настал день разбора дѣла у городского судьи. Весь город в волненiи. Камера суда переполнена публикой. На улицѣ огромная толпа, состоящая, главным образом, из рабочих, средних обывателей и аристократiи обоего пола, коим не удалось проникнуть в камеру.

Судья оглашает обвинительный акт и начинает допрос свидѣтелей. Первым вызывается д-р Антонов.

– Разскажите, свидетель, что Вы знаете по этому дѣлу.

Антонов путается, сбивается и, наконец овладѣв собою, развязно заявляет:

– Да что же, г-н судья, дѣло выѣденнаго яйца не стоит. Оба: и исправник, и член управы, просто не поняли друг друга, вот и все. Мнѣ совершенно непонятно почему Сем. Серг. мог обидеться.

– Да вѣдь вы же присутствовали при их разговоре?

– Присутствовал…

Я обращаюсь к судьѣ с просьбой допросить свидѣтеля Туршу, при встрече с которым в городском саду д-р Антонов иначе описывал все происшедшее.

Антонов хлопает себя по лбу:

– Ага, теперь я понял, почему тогда С.С. так подробно переспрашивал меня в саду.

– Поздно поняли, – заявляю я.

Антонов багровѣет. Туршу повторяет всю картину, как ее изображал Антонов. Послѣднiй оплеван.

Вызываются поочередно остальные свидѣтели: Панаiотов, Василькiоти и другiе. Они мнутся, бормочут что-то непонятное, Я прошу судью допросить их под присягой, добавив, что и они при третьем лицѣ ясно подтвердили факт клеветы.

В общем всѣ доказательства ея, по выслушанiи свидѣтелей, ярко обрисовываются.

Мой молодой защитник произносит громовую рѣчь, превратив несчастных полицейских в порошок. Защитник Михайли – Луцкiй /караим/ весьма слабо и неубѣдительно выгораживает исправника. Городской судья торжественно провозглашает: «Прошу встать. По Указу Его Импер. Велич. и на основанiи статей таких-то Свода Законов, Исправник Михайли приговаривается к тюремному заключенiю на 3 мѣсяца и пристав на 2 мѣсяца…».

Трудно передать, что произошло за этим. Бурные аплодисменты присутствовавших в камерѣ. Неистовое «ура» с улицы толпы, услышавшей через открытые окна рѣшенiе суда.

Не успѣл я выйти, как меня буквально подняли на плечи. Пожимают руки. Дико вопят, особенно рабочiе и мелкiй люд.

«Браво, г. Дуван, молодец Дуван, не испугался полицiи, так им и слѣдует!». Это принимало уже прямо революцiонный характер и, вспомнив губернаторскiя предупрежденiя, я, признаться, немного струсил.


[1] Евгений Николаевич Волков (1864 – 1933) – русский государственный деятель, Таврический губернатор (1905 – 1906), генерал-лейтенант (1913).

[2] К.А. Антонов (? – 1918) – городской врач. Неоднократно избирался гласным городской думы. Убит во время «красного десанта» в Евпатории революционно настроенными моряками из Севастополя 15–18.01.1918 г.

[3] Трудно сказать, чем вызвано крайне негативное отношение С. Дувана к К. Антонову, но ни в глупости, ни в черносотенстве его обвинить никак нельзя.


[1] Идея строительства нового здания тюрьмы в Евпатории принадлежала крымскому губернатору М.П. Лазареву. В 1900 г. городская дума приняла предложение губернатора. Здание было построено на пересечении улиц Вокзальной (ныне Д.Ульянова) и Вольной. В 1931 г. реконструировано под трикотажную фабрику. Фабрика была взорвана немцами при отступлении из города в 1944 г.

[2] Шкара – решёетка для приготовления рыбы, как и название рыбы, приготовленной  на решётке.

[3] Городской сквер у моря (ныне сквер им. Д.Караева), до революции именуемый городским бульваром, был создан по проекту архитектора А. Л. Генриха. Работы по его созданию велись в течение 3-х лет и были завершены к концу 1897 г. Приёмка работ осуществлена городской комиссией, состоящей из членов городской управы и гласных городской думы, по инициативе которой и создавался бульвар. В дальнейшем его благоустройство продолжилось не без участия С. Дувана в бытность его Городским Головой. Организация выступлений симфонических и духовых оркестров – в немалой степени заслуга С. Дувана.

[4] Такое мнение характерно для многих отечественных и зарубежных публицистов. Большинство еврейских погромов прошли в России в 1903 – 1905 гг. Союз Русского народа был создан в конце ноября 1905 г., и к организации и проведению погромов в указанный период отношения не имел.

[5] Мелитополь находится за пределами Крыма, входил в Таврическую губернию.

[6]  Причина того, что в Евпатории не было еврейских погромов кроется, прежде всего, в сложившейся на протяжении десятилетий атмосфере толерантности в межнациональных отношениях в городе. К тому же, Евпатория не единственный город в Крыму, где еврейских погромов не было.

[7] Автор заблуждается – Русско-Японская война закончилась 26 августа 1905 г.

Часть 3 здесь.

Все части здесь.

Фамилии крымских караимов-тюрок (караев). Ф, Х.

Публикуется по книге Полкановой А.Ю. «Антропонимы крымских караимов. Справочник фамилий и имён» (Симферополь, 2012, 380 с.)

k — крымский диалект караимского языка h — луцко-галичский диалект караимского языка t — тракайский диалект караимского языка

ДТС — Древнетюркский словарь

КРП — Караимско-русско-польский словарь

Фазлы – достойный

ДТС: фазл – достоинство, совершенство, милость.

Имя: муж. Фазыл, жен. Фазиле – крым. татары. 

Фарумда, Фарунда, Фурумда, Фурунда — приказавший, по Б. Кокенаю; возможно, печник, по Г. Ялпачику

КРП: фурун hk (ит), фурын k, фырын k — печь (для выпечки хлеба). 

Топоним: Фурун-дере, Фурун-чокрак…

По С. Шапшалу фамилия персидского происхождения. Представители рода прибыли в Крым из Персии (Ирана) вместе с Синани в XV в.

Фейраз, Фейрас

См. Пойраз?

Фенерли, Фонарли, Фэнэрли — 1. фонарщик; 2. По Б. Кокенаю — из места Фенерли под Стамбулом; по Вл. Зайончковскому — житель Фенера — района Стамбула

КРП: фэнэр hk (греч) — фонарь.

Ферик, Фирик, Фэрик (а) — по Ялпачику Г. — дивизия, генерал

Фероз, Ферос

См. Феруз?

Феруду

Феруз, Ферус, Фируз, Фэруз — бирюза

КРП: фэруза k (п) — бирюза.

Имя: башкиры, татары, крым. татары.

По С. Шапшалу фамилия персидского (иранского) происхождения. Представители рода прибыли в Крым вместе с Синани в XV в.

См. Фероз?

 Фирик

См. Ферик.

Фирко — полководец

Фиркович

            См. Фирко.

 Фирсин — от имени

Фамилия, прозвище: Фысына — гагаузы.

Фируз

См. Феруз.

Фоки

См. Фуки.

Фонарли

См. Фенерли.

Фуки, Фукий, Фоки (а) — законовед, богослов.

Фамилия: Фука — крым. татары.

Фуки Рофе

См. Рофе, Фуки.

Фулла — житель Фулл

Фамилия: Фул — урумы.

Топоним: нп Фуллы (Бахч.).

Фундукбаш — голова как орех; тугодум, пустоголовый, от прозвища

КРП: фындык k — мелкий лесной орех; баш th — голова.

Топоним: нп Фундуклу(ы).

Фурумда, Фурунда

См. Фарумда.

Фурумджи, Фурунджи, Фырынджи — пекарь, булочник.

КРП: фурун hk (ит); фурын k, фырын k — печь (для выпечки хлеба); фырынджы k — пекарь, булочник.

Фучаджи – бондарь

КРП: фучи, фычи k – бочка.

Фырынджи

См. Фурумджи.

Фэнэрли

См. Фенерли.

Фэрик

См. Ферик.

 Фэруз

См. Феруз.

Хабибур — от имени

ДТС: Хабиб — любимый, один из эпитетов Мухаммеда.

Имя: муж. Хабиб, жен. Хабибе — крым. татары.

См. Кабибур.

Хаджа

См. Хаджи, Ходжа.

Хаджи, Хаджы (а) — паломник

Имя: Хажи — башкиры; Каджи — карачаево-балкарцы, татары, крым. татары, осетины, калмыки.

Фамилия: урумы; Хажи — гагаузы; Хаджилари (Хаджиевы) — карачаево-балкарцы.

Этноним: хаджи, хаджылар — туркмены.

Топоним: нп Хаджи-Бие, Хаджи-Болат, Хаджикой, Хаджи-Мушкай и др.

См. Хаджий, Хаджинин, Хаджичик.Хаджи-Баба — отец-паломник

Прозвище: А. Фиркович.

См. Баба, Хаджи.

Хаджи-Дуван, Ходжи Дуван

См. Дуван, Хаджи.

Хаджи-Еру

См. Йэру, Хаджи.

Хаджи Койчу

См. Койчу, Хаджи.

Хаджи Леви

См. Леви, Хаджи.

Хаджи-Минаш

См. Минаш, Хаджи.

Хаджи-Мурзаев

См. Мурзаев, Хаджи.

Хаджи оглу — сын паломника

См. Хаджи.

Хаджи-Реби Бурназ

См. Бурназ, Реби, Хаджи.

Хаджи-Сима — паломник + Симá — имя

См. Хаджи.

Хаджи Сима Еру

См. Еру, Хаджи.

Хаджи Тепси

См. Тепси, Хаджи.

Хаджи-Узун

См. Узун, Хаджи.

Хаджи Фируз

См. Фируз, Хаджи.

Хаджий

См. Хаджи, Хаджинин, Хаджичик.

Хаджинин, Хаджинын, Ходжинин от Хаджи

Фамилия: Хаджинов — урумы.

См. Хаджи, Хаджий, Хаджичик.

Хаджичик — от Хаджи

См. Хаджи, Хаджий, Хаджинин.

Хазаз

КРП: хъаз k (а) — вкус.

См. Казаз.

Хазан

См. Казан.

Хазанов

См. Газзанов, Казан?

Халач, Халлач — 1. из племени, от этнонима; 2. по Б. Кокенаю — шерстобит

КРП: хал thk (а) — состояние, положение. ДТС: халач — имя собств.; название тюркского племени.

Хал — ворсовый ковер [Желтухина, С. 24]. Халлач — шерстобит, сбивающий верблюжью и овечью шерсть [КНЭ, Т. I., С. 95].

Этноним: узбеки, туркмены, огузы.

По легенде, приведённой М. Кашгарским кал+ач — остановитесь, продлите своё пребывание; Рашид-ад-дин и Абу-л-газы связывают с Огуз-ханом, который назвал отставшего от войска Калач — останься голодным [Махпиров, 1990, С. 44].

Халач Кара

См. Кара, Халач.

Халваджи — специалист по халве

КРП: хъалва k (а) — халва. ДТС: халва (а) — халва, сладость.

Фамилия: газаузы.

Халпач (т) — по Г. Ялпачику — шерстобит

Хал — ворсовый ковер [Желтухина, С. 24].

Хамал, Хаммал, Хъаммал

См. Гаммал.

Хамам

КРП: хъамам k (а) — баня.

Хаммат — неспелый, недозрелый, молодой?

КРП: хам k (п) — сырой, недозрелый.

Имя: казахи.

Ханджи (т) — содержатель постоялого двора

Фамилия: Ханча(и) — урумы.

Топоним: нп Ханджи-Кой (Феод.).

Ханышев — от имени

Имя: Ханыш — крым. караимы (БТ, 1680) — «царственная»; Хъаныш — адыги.

Топоним: нп Ханышкой (Бахч.).

Хара-Караев

См. Кара-Караев.

Харсон, Харсун, Хорсун, Карсун — житель Херсонеса

См. Херсон?

Харченко, Харчэнко, Хорченко, Хорчэнко — от харч — продовольствие на дорогу

КРП: харч tk (а) — продовольствие на дорогу, расход, трата; харц h (а) — пища, запас.

Харч брали с собой охотники, пастухи, воины…

Хасаба

См. Асаба?

Хасапчи — мясник

КРП: хасабчы, хасапчи k — мясник.

Фамилия: Хасап — урумы.

См. Касап.

Хаскойлу, Хаскойлÿ — из Хаскоя

Хаской — район Стамбула, где традиционно компактно с давних времён и по настоящее время проживают караимы по вере разного происхождения — греки, турки, крым. караимы (в основном, потомки эмигрантов, попавших в Турцию из России в годы гражданской войны).

Хафуз, Хафус (а) — знаток корана, учёный

Имя: Афуз — крым. татары; Хафизэтатары; Хафиз, Хафиза — башкиры.

Фамилия: крымчаки.

Этноним: хафиз — узбеки.

Херсон

См. Харсон?

Хертек, Хортек (т) — от этнонима

Этноним: алтайцы, тувинцы [Радлов].

Ходжа, Хъоджа (п) — учитель, богач, господин

КРП: ходжа tk (п) — богач, хъоджа k — учитель, ходза h — богатый.

Имя: гагаузы, крым. татары, калмыки.

Фамилия: гагаузы; Ходжи — урумы.

Этноним: казахи (в т. ч. Ходжа-кирей), каракалпаки, киргизы, туркмены, ставропольские туркмены, узбеки.

Топоним: нп Ходжа Сала, Ходжук Эли.

См. Хаджа, Ходжаш.          

Ходжаки

Этноним: Ходжак — казахи, киргизы, туркмены.

См. Коджак.

Ходжаш — 1.богач; 2. по Б. Кокенаю и Г. Ялпачику — егермейстер

КРП: ходжа tk (п) — богач.

Имя: БТ (1663).

Этноним: казахи, киргизы, туркмены.

См. Ходжа.

 Ходжаш-Борю

См. Борю, Ходжаш.

Ходжаш Магамаджи

См. Максимаджи?, Ходжаш.

Ходжаш Пата

См. Пата, Ходжаш.

Ходжашев — от Ходжаш

См. Ходжаш.

Ходжи-Дуван

См. Дуван, Хаджи, Хаджи-Дуван.

Ходжинин

См. Хаджинин.

Хороз (п) — 1. петух; 2. родовое название

КРП: хороз k (п) — петух.

Фамилия: крым. татары, урумы.

Этноним: тюркский род [Хафуз, 1995].

Хорсун

См. Харсон.

Хортек

См. Хертек.

Хорченко, Хорчэнко

См. Харченко.

Хучдшясь

См. Ходжаш?

Хъаммал

См. Хамал.

Хъоджа

См. Ходжа.

Моя общественная дѣятельность. Часть 1.

Бывшiй Евпаторiйскiй Городской Голова и Предсѣдатель Земской Управы Семен Сергѣевич Дуван.

Страница воспоминаний С. Дувана

Публикуется по книге «Историко-культурное наследие крымских караимов» (редактор и составитель А.Ю. Полканова. Симферополь, 2016)

Комментарии А.К. Клементьева, А.Ю. Полкановой, С.В. Кропотова.

Предлагаемый вниманию читателей фрагмент воспоминаний С. Э. Дувана «Моя общественная деятельность» публикуется впервые и уже тем самым представляет несомненный интерес, притом, что интерес к жизни и деятельности самого С.Э. Дувана не угасал никогда.

Семён Эзрович (Сергеевич) Дуван (1870-1957) – Городской Голова Евпатории в 1906-1910 гг. и в 1915-1917 гг.; председатель Земской Управы в 1911-1915 гг. Бурное развитие Евпатории в начале ХХ в. неразрывно связано с именем С. Дувана. В то время Евпатория превращалась в первоклассный курорт европейского уровня. Резко возросли городские доходы, появились в городе первые санатории, пущен трамвай, построен театр, город украсили десятки красивейших зданий, часть которых до сих пор остается визитной карточкой Евпатории и многое, многое другое… В 1915 г. на Всероссийском съезде по улучшению лечебных местностей Евпатория была признана курортным районом общегосударственного значения. Большинство значимых перемен описываемого периода связан с именем С. Э. Дувана. По праву он считается лучшим Городским Головой за всю историю Евпатории.

Человек кипучей энергии, до самозабвения любивший родной город, обладавший харизмой, он умел организовать, а главное увлечь людей. Возможно, одна из основных заслуг С. Дувана состоит в том, что ему удалось сформировать в Евпатории сплочённую группу единомышленников, стремящихся к преобразованиям. В то же время он обладал властным, жестким характером, нередко не терпел возражений даже от своих близких и друзей. Противники упрекали его в деспотизме. Противников и даже врагов у С. Дувана было не мало, и они умело играли на дувановских недостатках. В силу указанных и ряда других причин, деятельность Городского Головы, внешне выглядевшая довольно успешной, складывалась отнюдь не просто. Были и интриги, и предательства, и откровенное непонимание, и упорное сопротивление реализации задуманного со стороны как представителей отдельных кругов Евпатории, так и за её пределами.

Эмиграция для таких людей, как С. Дуван – это не только трагических разрыв с Родиной, это ещё и потеря смысла существования, которое понимается как служение Отечеству. Для людей действия, к которым несомненно относился и С. Дуван, отсутствие возможности реализации своих замыслов переживалось крайне болезненно.

Во Франции С. Дуван был очень близок с представителями русской эмиграции, в среде которой уже с первых дней исхода начинается осмысление произошедшего с Россией в 1917-1920 гг. Многие видят истоки всего исключительно в деградации госаппарата, чиновничества, высокопоставленных военных, собственно, всех властных структур российского государства. Об этом же пишет в своих воспоминаниях и С. Дуван. Отсюда жесткая уничижительная критика крымских губернаторов, не всегда вполне справедливая. Не остались в стороне от дувановской критики и ряд занимавших общественные и государственные посты евпаторийцев. Чуть ли не главным её объектом становится не заслуживающий подобного отношения предшественник С. Дувана на посту Городского Головы граф Н.А. Мамуна. Она усугубляется не сложившимися отношениями между ними. Собственно, большинство тех, кого описывает, вспоминает С. Дуван, представлены в негативных тонах. Трудно сказать чего здесь больше – желания переложить вину за несбывшееся на окружающих, либо попыток скрыть какие-то свои недочеты или промахи на фоне процветающей коррупции, равнодушия, безделья, всеобщего падения нравов и пр., что, безусловно, имело место и в немалых масштабах.

            Следует учесть то, что воспоминания писались С. Дуваном в 1954 г., за три года до кончины. В известной степени это итог прожитому, сделанному. Будучи человеком честолюбивым, он несколько преувеличивает свою роль в том или ином начинании, переоценивает свои заслуги. К тому же многое писалось по памяти, которая в 84 года уже могла подводить. С этим связаны искажения и неточности в освящении некоторых событий. Однако, пройдя очень непростой жизненный путь, С. Дуван в памяти евпаторийцев остается, прежде всего, созидателем. Сделанное им для города продолжает жить и вызывать чувство благодарности. Это главное. И поэтому воспоминания С.Э. Дувана, несмотря на все недочеты и критическую оценку окружающих, и порой нескромную самооценку, привлекают внимание как свидетельство эпохи и как субъективная, но всё же дающая многое для понимания, оценка личности Евпаторийского Городского Головы начала ХХ столетия.

Вмѣсто предисловiя.

Сознаюсь, что записки эти я пишу больше для себя.

Мнѣ дорого и прiятно в воспоминанiях пережить свое прошлое.

Немногiе, из живых еще и знавших меня современников, не без интереса, быть может, прочтут и подробности, которых мнѣ трудно избѣжать.

А остальные, – особенно молодежь, удѣлив моим записям немного вниманiя, найдут, все же, в них довольно яркое отраженiе цѣлой эпохи.

Бывшiй Евпаторiйскiй Городской Голова и Предсѣдатель Земской Управы Семен Сергѣевич Дуван.

Еще в ранней молодости, почувствовав непреодолимое влеченiе к общественной дѣятельности, я не пропускал ни одного засѣданiя Городской Думы, внимательно прислушиваясь к мудрым разглагольствованiям наших допотопных отцов города.

Увы, они меня совсѣм не удовлетворяли. Это был народ отсталый во всѣх отношенiях, и совершенно не знавшiй цѣны необычайным природным богатствам моей Родины.

Я вырос в Евпаторiи, старом татарском городишкѣ с населенiем в 3 – 4 тысячи человѣк[1], ютящемся подальше от морского берега в узеньких, кривых уличках и переулочках. Грязь в этих улицах была такая глубокая, что в ней буквально тонули лошади. У меня и понынѣ перед глазами сцена, которую я наблюдал еще будучи гимназистом. Для перехода с одного тротуарчика на другой бросали нѣсколько больших булыжников, по которым обыкновенно обыватели шагали, балансируя и рискуя шлепнуться в лужу.

Идет субтильная барышня. Дошла до середины улицы, стала на большой неустойчивый камень и вот-вот упадет. Дѣвочка растерялась – ни взад, ни вперед не двинуться. Проходящiй цыган, сжалившись над бѣдняжкой, засучивает выше колѣн штаны, добирается до нея, хватает ее в охапку и переносит на тротуар. Та же, вместо благодарности, набрасывается на своего спасителя: «Ах ты нахал! Как ты смѣл брать меня на руки?!» – «А что, баришна, не нравится, пайдом назад». – Не успѣла несчастная опомниться, как он схватывает ее и относит на тот же балансирующiй камень… Пришлось уже потом мнѣ разыграть кавалера и, с опасностью грязевой ванны для обоих –  протянуть ей руку помощи.

Едва достигнув требуемаго законом возраста – 25 лѣт, я был избран гласным Думы. Молодой и неопытный, я прошел огромным большинством голосов, потому что кандидатура моя была горячо поддержана Городским Головой «графом» Мамуна. Он рѣшил, что в моем лицѣ встрѣтит покорнаго и молчаливаго сотрудника. Увы, он жестоко ошибся… Избирателями являлись главным образцом мѣстные греки – лодочники и мелкiе лавочники, почти безграмотные и едва владѣщiе русским языком.[2]

«Граф» же Мамуна[3], тоже грек, неизвѣстно каким путем прiобрѣтшiй графскiй титул, всей этой публикѣ страшно импонировал. А т.к. он, к тому же, всячески угождал им, то в теченiе пяти трехлѣтiй он был неизмѣнно избираем в Городскiе Головы. Интересы города у него были на послѣднем планѣ. Проси каждый, что хочешь. Получай подряды, не плати податей и т.д. и т.д.

Из тѣх же соображенiй и членами Управы на всѣ отвѣтетвенныя должности проводились исключительно греки.

Человѣк недалекiй и ни на что не способный, но хитрый, Мамуна очень дорожил своим покоем и теплым мѣстечком.[4]

К тому же я, как караим, входящий в состав гласных в числѣ шести моих единовѣрцев, мог на выборах привлечь ему их голоса.

Но, как сказано выше, он жестоко ошибся.

Вступив в исполненiе обязанностей гласнаго, я, со всѣм пылом молодости принялся разоблачать вредную дѣятельность Управы. Раздавала ли она в ущерб городским интересам подряды, потворствовала ли мясникам и булочникам, закрывала ли глаза на санитарныя нарушенiя, всюду я рѣзко высказывался против ея докладов.

Я же, пользуясь предоставленным законом каждому гласному правом оставаться в случаѣ несогласiя с рѣшенiем Думы при особом мнѣнiи, широко этим правом воспользовался. Не проходило почти ни одного засѣданiя без того, чтобы к отправляемому на утвержденiе губернатора журналу Думы, не было приложено особое мнѣнiе Дувана. Такой журнал передавался губернатором на заключенiе губернскаго по городским и земским дѣлам присутствiя. А это послѣднее, ознакомившись с указанными мною мотивами, систематически отмѣняло рѣшенiя Думы.

Благодаря этому Городской Голова и его присные меня возненавидѣли. Затѣм я постепенно стал входить в Думу и со своими предложенiями, которыя волею-неволей ею принимались.

Так, прежде всего, обратив вниманiе на отсутствие мостовых, я попросил Думу уполномочить меня и двух по моему указанiю гласных на поѣздку в С.-Петербург за наш личный счет для исходатайствованiя перед правительством об отпускѣ из полукопѣечнаго сбора необходимой на замощение города суммы.

С каждаго пуда зерна, вывозимаго из города, казна взымала по пол копѣйки. Деньги эти предназначались «на замощенiе подъѣздных к порту путей и передавались в распоряженiе города по разсмотрѣнiи его ходатайства о признанiи тѣх или иных улиц «подъѣздными». Само собою понятно, что понятiю этому можно было придавать самое широкое толкованiе, транспортируя зерно из амбаров к пристани по любой улицѣ.

А т.к. из богатаго Евпаторiйскаго уѣзда вызозилось ежегодно по нѣсколько миллiонов пудов разнаго зерна, то на счету его накопились в казнѣ большiя суммы. Никто однако, до меня не подумал о том, чтобы ходатайствовать об отпускѣ необходимых для благоустройства города средств.

Дума не могла, конечно, отказать в просимом полномочiи ѣдущим на свой счет гласным.

Поѣздка наша увѣнчалась блестящим успѣхом. В распоряженiе города было отпущено 300.000 рублей, на каковыя двѣ трети улиц были покрыты великолѣпными гранитными мостовыми. А позже, уже в должности члена Управы, я таким же способом домостил и остальныя улицы.

Слѣдущей заслугой моей в первое трехлѣтхе общественной службы явилось улучшенiе городского водоснабженiя. До этого Евпаторiя была лишена даже сносной питьевой воды и пользовалась горько-соленой подпочвенной водой, доставляемой татарами в деревянных бочках из загородных колодцев. Тут, по моему настоянiю Дума пригласила гидрогеолога профессора Головкинскаго[5], изысканiями коего у нас была обнаружена на глубине 65 саженой богатейшая артезiанская жила: пробуравили на площади первый артезiанскiй колодезь и отличная вода забила высокий фонтаном над поверхностью земли. Колодезь давал до 10.000 ведер воды в сутки. Второй колодезь вырыли в городском садикѣ, чахлая растительность коего сразу ожила. А впослѣдствiи, созданные моими же старанiями триста десятин городских дач, вырыв у себя артезiанскiе колодцы, превратились в сплошной фруктовый и декоративный сад. Но об этом рѣчь впереди.

К выборам на второе трехлѣтiе, я, обогатившiй город мостовыми и водой, прiобрел в населенiи большiя симпатiи и много новых голосов. Сторонниками моими явились главным образом татары, часть караимов, большинство русских, маленькая колонiя армян и немало греков, понявших, что моя безкорыстная дѣятельность идет на пользу всему городу[6].

Во главѣ новой избирательной кампанiи я не только сам был блестяще переизбран, но и провел в гласные много новых полезных граждан. По настоянiю Думы, я рѣшил тогда баллотироваться в члены Управы, не препятствуя и избранiю стараго Головы, в надеждѣ, что оцѣнив это, он не будет тормозить мои начинанiя. Но на этот раз уже мнѣ пришлось горько обмануться в своих ожиданiях. Мамуна не только остался по-прежнему безучастным к интересам города, но и проявил в отношенiи меня совершенно исключительное коварство и низость.

Он упросил меня провести в члены Управы и своего прiятеля – грека Пашурова, увѣряя, что это очень порядочный и умный человѣк, который явится для нас полезным сотрудником. В дѣйствительности же оказалось, что Пашуров простой кабатчик, непроходимо глупый, безграмотный и безчестный.

Оба мы были избраны в члены Управы, причем он получил даже одним голосом больше моего.

Губернатором нашим в это время был только что вступившiй в должность В.Ф. Трепов[7], человѣк исключительнаго благородства, чрезвычайно добросовѣстно относящiйся к своим обязанностям, вникавшiй во всѣ нужды подвѣдомственных ему городов и земств. Это был самый умный из семи губернаторов, с коими мнѣ пришлось имѣть дѣло в долговременную мою общественную работу.

Воспользовавшись тѣм, что новый губернатор не успѣл еще ознакомиться с мѣстными городскими дѣлами и составом общественных деятелей, наш Мамуна помчался к нему отстаивать утвержденiе ново-избраннного члена Управы Пашурова. Почтенный «граф» охарактеризовал меня перед Треповым, как человѣка малокультурнаго, лѣвых убѣжденiй и всегда дѣйствующаго во вред городским интересам. Одновременно горячо рекомендовав Пашурова, как безукоризненного во всѣх отношенiях человѣка, он просил утвердить только его одного. Когда же избирательный журнал был доложен членом губернскаго присутствiя Чихачевым губернатору, последнiй, разсказав о визитѣ Мамуны заявил, что считаясь с отзывом многолѣтняго городского Головы, он полагает правильным утвердить только Пашурова. Чихачев же, через руки котораго проходили наши думскiе журналы, видѣл во мнѣ энергичнаго, независимаго и полезнаго общественнаго работника. Он посовѣтовал поэтому Трепову, во избѣжанiе ошибочнаго шага, познакомиться со мною, прежде чѣм принять на вѣру отзывы «графа». В.Ф. Трепов, всегда корректный, попросил Чихачева предложить мнѣ, если бы я того пожелал, побывать у губернатора. Чихачев, с которым лично я даже не был знаком, освѣдомил меня через других обо всем происшедшем и настоятельно рекомендовал откровенно объясниться с Треповым.

Охотно откликнувшись на это предложенiе, и забрав находившiеся у меня копiи журналов с моими «особыми мнѣнiями», я отправился к губернатору. Извинившись, что вызвал меня, он попросил меня откровенно пояснить ему, чѣм вызывается столь рѣзкая неприязнь ко мнѣ со стороны неизмѣнно пользуящагося многолѣтним довѣрием населенiя Городского Головы.

На это я отвѣтил, что заранѣе прошу его не вѣрить ни одному моему слову, а только лишь ознакомившись с предъявляемыми ему офицiальными документами судить о том, почему Мамуна не взлюбил меня.

Я процитировал ему нѣсколько наиболѣе показательных примѣров разоблаченiя мною недобросовѣстных дѣйствiй Управы, подкрѣпив их ссылками на постановления губернскаго присутствiя, поддерживавшаго мои особыя мнѣнiя.

Внимательно меня выслушав и просмотрѣв журнал, В.Ф. Трепов весьма деликатно спрашивает меня, что же побуждает меня стремиться к занятiю должности члена Управы, матерiальный интерес или какiе либо иные мотивы.

– Нѣт, Ваше Превосходительство, отвечаю я, – я человѣк состоятельный и заранѣе имѣл в виду служить городу безвозмездно, но я люблю родной город, вижу, что природныя богатства его донынѣ Управою не оцѣнены, и чувствую, что могу быть в этой области немало полезным.

На этом бесѣда наша закончилась.

Ничего не сказав о своем рѣшенiи, В.Ф. Трепов только поблагодарил меня за визит к нему.

А на слѣдующiй день общiе с Чихачевым знакомые сообщили мнѣ, что я произвел на губернатора хорошее впечатлѣнiе,и он рѣшил теперь же вызвать и Пашурова, дабы лично ознакомившись с ним, проверить, насколько отзывы Мамуны о нас обоих соответствуют дѣйствительности.

Пашуров, вызванный губернатором, был на седьмом небѣ от оказываемой ему чести и помчался в Симферополь. Разговор его с Треповым длился не болѣе пяти минут, вполнѣ достаточных, чтобы послѣднему стало ясно, что перед ним безмозглый и наглый цѣловальник. В результатѣ чего губернатор сказал Чихачеву: «Я утверждаю Дувана для тѣх, кто оцѣнил его, а для Мамуны я утверждаю кабатчика…».

Прошло несколько дней, и Мамуна, получившiй уже увѣдомленiе о нашем утвержденiи, пригласил нас для принятiя присяги. Встрѣтив меня с распростертыми объятiями и горячо пожимая мои руки, он воскликнул: «Ну, поздравляю вас, дорогой Семен Сергѣевич, как я рад – рад и за вас и за себя, Я знаю, какого цѣннаго помощника я получаю в вашем лицѣ, и мы будем дружно работать»…

Мнѣ стало стыдно за старика. Какое лицемѣрiе, какое непревзойденное безстыдство! И я не выдержал.

– Полноте, Николай Андреевич, – отвѣтил я. – Я вѣдь знаю какого вы обо мнѣ мнѣнiя. Но, «кто старое помянет, тому глаз вон». Я готов забыть прошлое, прощаю ваши старанiя о том, чтобы меня не утверждали, и прошу только об одном: давайте будем работать действительно дружно и искренно.

Густо покраснѣв, Мамуна жалостливо запротестовал: «Что вы, что вы, помилуйте, Семен Сергѣевич, кто мог наговорить вам подобный вздор?»

– Мнѣ все разсказал губернатор.

– Как, он оказался на это способен? Как же это некрасиво!

– Но зато очень красиво ваше выступленiе перед ним и сегодняшняя встрѣча со мною…

На этом наш обмѣн любезностями закончился. Мы приступили к службѣ, мирно распредѣлив между собою обязанности по завѣдыванiю отдѣлами Управы. Я взял на себя работу по благоустройству города, по развитiю курорта, санитарной части и народному образованiю. Пашурова посадили казначеем. В вѣдѣнiи же городского Головы номинально числились остальные отдѣлы.

Это распредѣленiе подлежало утвержденiю Думы, на первом заседанiи коей предстояло еще избранiе заступающаго мѣсто Городского Головы. Таковым по закону являлся член Управы, получившiй при выборах наибольшее число голосов, и только в случае отказа его, Дума могла предоставить эту должность второму члену. Всем казалось естественным, что роль эта предназначена мнѣ, да и сам Пашуров еще до заседания Думы скромно заявил мнѣ и другим, что, конечно, меня он считает болѣе подходящим для роли заступающаго мѣсто Городского Головы.

Ведь заступающiй, в случаѣ отсутствiя или болѣзни Городского Головы, замѣняет его во всем; предсѣдательствует на засѣданiях Думы и Управы, созывает разныя комиссiи и т.д. и т.д. Словом, выполняет всѣ оффицiальныя функцiи главнаго представителя города. Пашуров и на засѣданiи Думы чистосердечно заявил, что он не считает себя способным к выполненiю столь отвѣтственной роли. Но его друзья во главѣ с Мамуной стали настойчиво убѣждать его не отказываться. Пашуров продолжал упорствовать. Но когда один из гласных воскликнул: «Господа, зачем насиловать разумную волю человека? Иван Михайлович /Пашуров/ отказывается и мы должны просить С.С. Дувана», – Пашуров вскакивает и заявляет: «А нѣт, я понимаю, что значит «разумная воля» /это выраженiе показалось ему очень оскорбительным/, нѣт, нѣт, я не отказываюсь».

Таким образом Пашуров стал замѣстителем «графа» Мамуны и во всѣх случаях замѣстительства подписывался так: за.м.гар. Галави И.М. Пашуров.

Это означало «заступающiй мѣсто городского Головы».


[1] В 1897 году, когда С. Дуван впервые состоял гласным городской думы, число жителей достигло 17915 чел. (Россия. Энциклопедический словарь Ф. Брокгауза и И. Ефрона. – СПб., 1898. – С. 199)

[2] В начале ХХ в. греческая община в Евпатории начитывала более 500 человек. Греки внесли заметный вклад в развитие городского хозяйства и культуры города. Достаточно вспомнить, помимо Н.А. Мамуны, имена художников Г.Х. Боядчиева (1861-1944) и Н.П. Химоны (1865-1929), председателя греческой общины купца Ф.И. Василькиоти (? – 1918), убитого во время «красного десанта» в январе 1918 г., строителя А. Пасхалиди (? – 1915) и многих других. Среди друзей и единомышленников С. Дувана было немало греков. Не случайно его награждение в 1912 г. серебряным крестом Греческого королевского ордена Святого Спасителя за содействие в строительстве греческой Свято-Ильинской церкви в Евпатории.

[3] Граф Николай Андреевич Мамуна (1844-1916) – городской голова Евпатории (1886 – 1906). Его предки были возведены в графское достоинство ещё будучи гражданами Венецианской республики, которой до XIX в. принадлежали Ионические острова. После образования в 1802 г. Ионической республики, перешли в 1805 г. на русскую службу.

[4] В «Справочной книге о городе Евпатории» В.Г. Пьянкова за 1897 г. отмечается: «За время пребывания евпаторийским Городским Головой графа Н.А. Мамуны город значительно преобразился: из полуазиатского сделался европейским; много строится домов с архитектурными украшениями; несколько главных улиц замощены; три новых городских пристани устроено; открыт новый базар в конце Александровской улицы» (С. 29). При Н. А. Мамуне в 1893 г. вводится должность городского архитектора; в середине 1890-х гг. составляется первый план застройки Евпатории; строятся здания мужской (1896) и женской (1902) гимназий, возводится Свято-Николаевский собор (1899), реставрируется Ханская мечеть (1896) и т.д. Вклад Н.А. Мамуны в развитие экономики, культуры и градостроительства Евпатории, несомненно, значителен. Оценка его деятельности и личных качеств, данная С. Дуваном субъективна.

[5] Николай Алексеевич Головкинский (1834 – 1897) – главный гидрогеолог Таврической земской управы; по его предложению создали первую в России артезианскую скважину в Саках.

[6]Характерно, что в числе своих сторонников С. Дуван упоминает только часть караимов. Действительно, в караимской среде фигура С. Дувана воспринималась неоднозначно. Среди его недоброжелателей было немало караимов и, особенно, в числе караимского духовенства. Довольно критическая оценка ему дается в словаре Б.С. Ельяшевича (Ельяшевич Б. Караимы. Караимский биографический словарь. – М.:РАН, 1993. С.45-47).

[7] Владимир Федорович Трепов (1863 – 1918) – русский государственный деятель, Таврический губернатор (1902 – 1905).

Часть 2 здесь.

Все части здесь.