Дневник Бориса Кокеная. Караимская слободка.

О Б. Кокенае.

Дневник Кокеная.

Выше я упоминал, что по канонам караимской церкви службу в храмах имели право совершать не только официальные представители религии, но и всякий грамотный караим, знакомый с канонами и обрядностями. Но всё же в каждой общине имелся официальный представитель культа, а иногда даже двое – старший и младший священник. Насколько я помню, эти газзаны (священники) в большинстве были люди довольно развитые, хорошо знакомые с языком религии, языком Библии. Они знали часто и другие языки. Мой прадед И. Ш. Эль-Дур гахан в Кале жил во времена ханов и в начале XIX в., знал, кроме языка Библии, также турецкий, татарский, арабский и русский. Арабский настолько хорошо, что муллы советовались с ним по вопросам того или иного текста Корана. После перехода Крыма под власть России, мы видим в его записях рапорты, написанные им по-русски. Газзан в Кале и писатель начала XIX в. Султанский М. знал русский, польский и татарский язык. Газзан Бейм в Кале в половине XIX в. знал русский, татарский и турецкий язык, а также языки европейские – французский, немецкий и итальянский. Про него писал писатель и поэт гр. Ал. Толстой Жемчужникову, что Бейм один «из образованнейших и приятнейших людей нашего времени». Последний газзан и смотритель Кале А. С. Дубинский, умерший там в 1927 г., знал русский, татарский, турецкий и польский языки. В Феодосии, в моём родном городе, я помню в детские и юношеские годы газзана Баба Джана Бабая (Бабаев), человека с европейским образованием и широкими взглядами. Он знал русский, французский, татарско-турецкий языки.

После него газзаном был мой учитель Т. С. Леви-Бабович, знавший русский, немецкий, арабский и турецко-татарский языки. Затем был газзаном А. И. Катык (филологическое образование), знал русский, немецкий, французский, латинский и татарско-турецкий языки. После него был газзаном И. Я. Круглевич (Нейман) тоже с высшим образованием, знал русский, турецкий и татарский языки. Гахан караимов Хаджи Серайя Шапшал знает русский, французский, арабский, персидский, турецкий и татарский языки. Абен Яшар в Евпатории (середина XIX в.) знал русский, турецкий, татарский, арабский, халдейский, греческий, итальянский, испанский и др. языки. Все они были люди развитые и, кроме знания языков, большинство из них было писателями.

Куда девались древние рукописи феодосийского кенаса (начиная с 1271 г.) я так и не мог добиться, хотя, предвидя это разграбление, я заранее писал в Ленинград в Академию Наук СССР, Академию материальной культуры и в Публичную государственную библиотеку, а также и в Феодосийский музей, но так как я не смог поехать в Крым последние годы, а теперь Крым находится у немцев, то, конечно, все караимские исторические ценности, наверное, погибли. О большой личной библиотеке Т. С. Леви-Бабовича я имел последние сведения перед взятием Севастополя немцами от его брата М. С. что библиотека ещё цела. Письмо было датировано 6 мая 1942 г., а после этого были жестокие бои и бомбардировки, и теперь я сильно опасаюсь за судьбу этой библиотеки, где особенно были замечательные старые рукописи караимских учёных.

***

Численность феодосийской караимской общины до войны 1914 г. равнялась 1200 душ обоего пола. Соответственно этой цифре и площадь, занимаемая караимскими домами была довольно обширна. Линия эта шла с горы Митридат, где были домики Майрам-та Майтопа, Ионака, Байрактара и Чомакова. Отсюда линия спускалась к востоку возле дома Бияната Шпаковской (выше кенаса и ул. Япрак-маллясы) к дому Майкапара, Катыка (все угловые дома) к большому двору Топал Мошака и далее к саду Миндаллы Хаджи Шебетей-ака и по Турецкой ул. шла до Екатерининской ул., откуда заворачивала на запад до Греческой и Дворянской ул. На последней тоже было много караимских домов. Затем поднималась на юг по Греческой улице до генуэзского рва возле Татарской слободки и выше на восток до Таймаз-Кыры под Митридатом, где были дома двух Таймазов, а также Язияка Коген и Аврамака Мерасиди. Против дома Узичка через улицу жили мы в старинном доме Мангуби (бывшем Альянаки). Здесь жила основная масса караимов.

О том, что численность общины и раньше была велика, говорит предание, что когда-то возле кенаса были скамьи, где вечерами перед началом молебна собирались старики, численность которых определялась 70-ю старцами, опирающимися на посох. В моё время их количество было гораздо меньше. Как во всех караимских поселениях в центре стояли храм и школа, а караимские дома окружали их кольцом. Ещё задолго до моего поступления в караимскую школу, последняя была перенесена из занимаемого им дома возле кенаса в более благоустроенное помещение по Турецкой ул. против сада и дома Миндаллы Хаджи Шебетей-ака. Здание школы было подарено упомянутым Хаджи-ага.

В указанных границах караимская слободка, конечно, не сплошь была заселена исключительно караимами, хотя дома все принадлежали караимам. Тут были и крымчаки, но гораздо реже евреи и русские. От генуэзского рва и выше к Митридату, от древней церкви архангелов Гавриила и Михаила до фонтана Эски-Чешме были дома русских и татар, но ведь много караимских домов были и по всему городу, не говоря уже о главной улице – Итальянской и, особенно, на улице дворцов – Екатерининском проспекте на берегу, который начинался от музея Айвазовского, каждый 2-й или 3-й дом-дворец принадлежал караимским фамилиям Крым, Хаджи и Стамболи.

Насколько сильно были заселены эти улицы слободки караимскими семьями и как они себя чувствовали автономно можно заключить из следующего: перед постом «киппур-оручы» за 10 дней каждую ночь служитель кенаса Бабай-ака Стамболлы (стамбулский) бывало глубокой ночью часа в 3-4 ходил по улочкам слободки и речитативом пел: «селиха! селиха!», созывая народ на молитву, подобно тому, как муззин созывал народ в мечеть. Это было в порядке вещей, и никто из некараимских семей не жаловался, что будят их глубокой ночью.

кенаса в Феодосии

В детстве мне было интересно ходить на ночное бдение и слушать печальные мотивы покаянных молитв глубокой старины из уст стариков. Бывало, идёшь ночью и в глубокой тишине и темноте южной ночи видишь одну свечу, поставленную на стеклянной веранде кенаса в знак того, что храм уже открыт и ждёт прихожан, а где-нибудь в узеньких и кривых уличках слободки раздается приятный голос Бабай-ака, который своим пением будит прихожан. В тишине проскрипит и хлопнет калитка, и невидимое лицо, ударяя палкой по камням, движется по направлению свечки в храм. Так как ночью женское отделение кенаса не открывали, помню, несколько женщин, бывало, сидят во дворе под окнами кенаса и слушают древние мотивы, которые, кроме старшего поколения, мало кто помнит, а не записанные на ноты, они, просуществовав сотни лет, бесследно исчезнут в наш безумный век войн и убийств.

Рядом с кенаса был европейского вида дом моих двоюродных братьев, сыновей Эрби-Яков-ака Ага. Они происходили из рода феодосийских Ага, а во дворе у них был ещё старинный домик, имевший одну стену с двориком женского отделения кенаса. Этот домик, где они сами жили, был остатком того Тарап-ханэ (монетный двор), которым заведовали их предки ещё до русского владычества. Наверху этого домика в чердаке, который мы и называли Тарап-хане, и вход в который был с обширной кухни этого маленького домика, хранился всякий хлам, а также кинжалы в оправах, ярлыки с печатями и много чего интересного, которому я (мне было тогда 4–5 лет) не придавал значения. Мать же моих братьев Ага, боясь, что дети, играясь кинжалами, поранят друг друга, продала их цыгану. Когда я вошёл в возраст и стал понимать, то к этому времени там ничего не осталось. Так бессмысленно пропали эти вещи и бумаги большой исторической ценности.

Вспоминаю рассказы моего детства, слышанные в доме моих братьев Ага про одного из этих заведовавших монетным двором. Двери или калитка этого дома выходили на улицу, так называемую Япрак-маллесы (улица листьев), выше кенаса. Каждое утро в условленное время к этим дверям приходили музыканты и будили Ага. Когда последний, выпив свой утренний кофе, выходил, то ему один из его охраны подводил осёдланного коня. Лошадь преклоняла колени перед Ага, и он садился верхом и ехал во дворец хана, но т. к. Кафа подчинялась непосредственно турецкому падишаху, то, по-видимому, Ага ехал во дворец ставленника султана. В доме Ага, как передавали, было богатое убранство, а потолок был инкрустирован перламутром, и когда зажигали свечи, то потолок переливался всеми цветами радуги при свете огней. Фрагменты этого инструктированного потолка я видел ещё в 1932 г. после разрушения этого домика у живших в этом дворе Мересиди Яков-Ака. В детстве на топчанный пол этого домика мои братья настилали деревянный пол. Во время этих работ там был обнаружен в полу древний очаг караимских старинных домов так называемый «тандур». Зимой здесь грелись, опустив в тандур ноги. Всё это прошло и быльём заросло, а я один из последних могикан вспоминаю о делах давно минувших дней на память будущим поколениям.

В этот же дворик каждой осенью привозили деревянный уголь и дрова для раздачи бедным. Так, одна из моих теток Хороз-Саратта привозила несколько подвод деревянного угля и здесь их раздавала бедным жителям караимской слободы. Тут бывали также и крымчаки, жившие на этой слободке, которым также не отказывали в угле.

Осенью после так называемой «баг-бузумы», т. е. уборки урожая в садах и виноградниках, я и мой двоюродный брат Иосиф Ага несли на слободку глубокую большую ивовую корзину «сала», наполненную виноградом и фруктами, и раздавали их тем, кто не имел своего собственного сада или по бедности редко могли себе позволить покупать виноград. Раздача также шла из садов Хороз Саратта. Другие владельцы садов также раздавали фрукты и виноград, а также «шыра» т. е. сусло виноградное, который разносили ученики-родственники этих лиц.

В дни моего детства патриархальность обычаев ещё хорошо сохранялась, и эти славные черты, как раздача угля, фруктов, денег, а на пасху муки, передавались из поколения в поколение до наших дней.

На патриархальность указывали ещё следующие черты людей старого поколения, т. к. они довольствовались малым: так, какой-нибудь старый караим в своей лавчонке, если зарабатывал чистой прибыли в день один рубль или два и это удовлетворяло потребности его семьи, и если случайно в какой-нибудь день эту сумму зарабатывал ещё задолго до конца дня, то он закрывал свою лавчонку и уходил домой, рассуждая: «Господь послал моё дневное пропитание на сегодня, а завтра он также позаботится обо мне. Пусть же сегодня зарабатывают другие, которые ещё не заработали своё дневное пропитание». Если такой «купец» делал «почин» утром, а его сосед ещё не сделал почина, то он второго покупателя не отпускал сам, а приводил к соседу, который ещё не сделал «почина».

В самое жаркое время лета (в конце июля – начале августа) перед постом Недава за 10 дней начинали ходить на кладбище на могилки. Караимское кладбище в Феодосии помещалось за городом на горе. Кладбище было древнее, и покойный археолог А.  Фиркович находил здесь могилы с датой от 1076 г. Вид отсюда на город, бухту и море был замечательный. Мы, южане, склонные как и люди Востока к созерцанию, долгие часы проводили, любуясь морем, и следя за парусами проходящих судов, а разбросанные вокруг нас могилы памятники прошедших поколений говорили нам о тленности нашей жизни, а зелень на них – о вечно юной и прекрасной природе, и в такие минуты мир и покой охватывали наши души, и все молча лежали на траве между могилами и надгробными камнями, каждый живя в своих мыслях и мечтах. В эти моменты бег времени прекращался, и время останавливалось…

Рано утром с рассветом мы, ученики караимской школы и несколько стариков собирались на кладбище, куда с утра начинал стекаться народ, особенно женщины. Стариков приглашали читать заупокойную, а мы – ученики составляли хор и в чистом утреннем воздухе звонко отзывались в разных местах наши юные голоса. За это каждому из нас платили кто пятак, а кто 20 копеек и больше, так что за день мы собирали рубль и больше, а в начале XX века на один рубль могла прожить целая семья. Таким образом, за 10 дней мы собирали немного денег и покупали обувь или ещё что-либо для своих нужд. К тому же ежегодно осенью нам – ученикам в доме Сарибан Аврамака, который жил ниже дома, где родился художник-маринист Айвазовский, каждому на общинные средства шили по костюму, так что среди нас не было таких, которые ходили бы оборванные и грязные.

Уже к полудню хождение на кладбище почти прекращалось, т. к. в это время бывало очень жарко, а на кладбище принято было ходить только в чёрном или в одежде тёмных цветов. Вечером, когда уже удлинялись тени, опять усиливался приход на кладбище. Это продолжалось почти до захода солнца, когда мы все оставляли кладбище до следующего дня. Кушать мы приносили с собой, а по дороге в пекарне покупали у турок турецкие бублики (по копейке) штук 40–50 для всех.

Кладбище имело очень опрятный и весёлый вид: зелень, трава, яркое солнце, чистый воздух, даль моря – всё это располагало к хорошему настроению, и вид опрятных могил на этом фоне не портил нашего аппетита. Воду мы, дети, приносили недалеко от кладбища из источника. В день поста, который продолжался только до полудня, после конца молитвы в храме, на кладбище приходили исключительно мужчины. В это время, до выхода прихожан из храма, на площадке перед кенаса, возле фонтана готовились к «корбану» т. е. жертвоприношению, этому остатку древних времён. Состоятельные люди по желанию или обету посылали одну или несколько овец для корбана, и их собиралось штук 20–25. Так как эти десять дней не разрешалось есть мясной пищи в знак печали о разрушении первого храма Соломона, и это время называли «пычак котарылган», т. е. нож поднят, ибо в течение этих 10 дней запрещалось резать скотину, то некоторые семьи посылали резать для себя также и птицу. Эти животные и птицы лежали в ожидании конца молитвы в храме. Джамаат выходил из кенаса и собирался тут же на площади. Тогда священник подходил к животным, ему давали особый нож, и он резал одну овцу или несколько и отходил. Затем эту операцию продолжали другие лица, имевшие «эрбии»[1].

Не помню, чтобы мой учитель и газзан Товья Леви-Бабович когда-либо резал животных. Как видно этот старинный обычай, отзывавшийся эпохой ещё идолопоклонства, не был в согласии с его взглядами на жизнь. После свежевали мясо барашек и тут же раздавали бедным семьям, дети которых относили домой это жертвенное мясо. Не отказывали в мясе и разным беднякам других национальностей, жившим на караимской слободке. Несмотря на разность религий и ритуальные предубеждения того времени, всё же бедняки не придерживались на этот день строгих правил и не отказывали позволить себе есть мясо овец, резанных не по ритуальным правилам своей религии. В ожидании начала «корбана», мясники, кое-кто из слобожан и мы – малыши лежали в тени дома Ага, возле кенаса, перебрасываясь плодами «узерлик» (гармала), который к этому времени созревал вполне. Мы ходили на гору Митридат, где этот «узерлик» рос в большом количестве, так что, наполнив свои карманы, мы ловко попадали в голые места – руки и лицо – и больно били друг друга. Haм, малышам, всегда хватало работы везде, где было какое-либо сборище. После всего этого джамаат расходился по домам и разговлялся.

В Крыму, как и везде по России, когда наступала засуха, люди, шли крестным ходом в поле, за город, на кладбище молить о прекращении засухи и ниспослании дождя. Была такая засуха во время моего детства в первые годы ХХ столетия. В нашем городке русские, греки, татары к др. национальности выходили за город, служили молебны. Почему-то только караимы не выходили, хотя в ритуале караимского богослужения есть специальные молитвы о ниспослании дождя. Уже караимам начали говорить об этом и другие национальности. Но вот настало время, когда был назначен день для молебствия о ниспослании дождя. Народ собрался и во главе со священником Баба-Джан-Бабаевым двинулся на кладбище со свитками Св. Писания. День был жаркий, на небе ни облачка и солнце палило вовсю. Газзан Бабаев пришел с зонтиком в руках. Прихожане, подталкивая друг друга, указывали на зонтик в руках священника: «Смотри, мол, какая самоуверенность!».

Как бы ни было, народ двинулся с чтением псалмов по горной дороге на кладбище. Что там происходило я не знаю, т. к. на кладбище я не ходил, но когда братья пришли домой, все они были мокры до нитки от проливного дождя, молодёжь, сняв с себя пиджаки, укрыли свитки Св. Писания, а сами как следует выкупались под ливнем. После этого случая долгое время в городе в общинах разных национальностей не утихали разговоры об этом случае, и о том, как газзан Баба-Джан Бабаев шёл на молебствие с зонтиком…


[1] Специально обученные мужчины, знающие правила резки животных для употребления в пищу, и имевшие звание «эрби»

Караимская школа в творчестве А. И. Катыка (по страницам «Караимской жизни»)

А. И. Катык

А. И. Катык (1883, Евпатория – 1942, Ленинград) – газзан, педагог, общественный деятель и писатель. Родился в семье учителя караимской школы –  мидраша. Окончил Александровское караимское духовное училище и историко-филологический факультет Новороссийского университета в Одессе.

Арон Ильич большую часть своей жизни посвятил педагогической деятельности: служил учителем мидраша в Севастополе (1902 – 1904), Феодосии (1912 – 1916) и Москве (1922 – 1928); инспектором и преподавателем общих предметов Александровского караимского училища в Евпатории (1916 – 1922).

Учащиеся Александровского караимского духовного училища: третий справа во втором ряду – И. Казас, в верхнем ряду второй справа А. Катык, четвертый – Б. Ельяшевич, шестой – И. Ормели

Писатель хорошо знал традиционное караимское образование. В своём творчестве он уделял этому вопросу немало внимания.

В издаваемых в Москве в 1911 – 12 гг. журналах «Караимская жизнь» опубликованы два его художественных произведения на эту тему – «Записки караимского школьника» и «Учитель», написанных в Евпатории в 1911 г. Что это было за время?

По переписи 1897 г. в Таврической губернии жило грамотных караимов мужчин – около 70 %, а женщин – 50 %. В 1910 г. прошёл национальный съезд, много внимания уделив проблемам школы. На съезде говорилось об обязательном обучении детей караимскому языку и закону Божию, упорядочении религиозно-нравственного воспитания, о неудовлетворительной постановке преподавания в мидрашах, желательности расширения и однообразия программы.

Здание Александровского училища в Евпатории. Фото Юрия Полканова

Дискуссии шли о необходимости изучения языков и языка обучения (русский, библейский, караимский). Прошло чуть более 15 лет, как создано Александровское Караимское духовное училище, наставником А. И. Катыка в нём был И. И. Казас – известный педагог, просветитель, общественный деятель. Юридический факультет Новороссийского университета закончила первая женщина-караимка Р. И. Хаджи. Созданы общества помощи студентам и учащимся. Развита благотворительность: организация горячих завтраков школьникам, учреждение и содержание училищ, выплата стипендий, контроль состояния здоровья учащихся и бесплатное лечение и т. д.

Однако беспокойство о состоянии национального образования чётко прослеживается на страницах «Караимской жизни». В каждом номере публикуются планы, критика, мысли о системе воспитания и обучения; списки окончивших гимназии, университеты, училища. В журнале отмечается, что необходимо «Полное реформирование школы и внесение в неё живого духа», критикуется мидраш, «где преподавание поставлено из рук вон плохо и основывается на палке».

Хор мидраша Симферополя, в центре Б. С. Ельяшевич, 1912

При написании рассказов автору было 28 лет – воспоминания о учёбе ещё живы, появилась возможность сравнения с университетом в Одессе.

По размеру рассказы небольшие – 24 и 26 стр., но в них содержится масса сведений об устройстве начальной караимской школы, нравах её обитателей, наказаниях, обычаях… Произведения проникнуты живым народным юмором. Точные зарисовки автора придают колорит и яркость персонажам.

 Мелкие детали рассказов говорят о том, что действие происходит в крымских крупных городах, так как упоминается Кюльтобэ – возвышенное место вблизи города; ребёнка поднимают за уши, чтобы он увидел Стамбул; в школе 45 учеников…  Описываемое время – конец ХIX в. (точнее, в «Записках» 1887 г.).

Аттестат Александровского караимского училища

 Сюжеты незамысловаты: в первом мальчик идёт в школу; во втором – приезжает новый учитель.

Уже в начале «Записок…» будущий школьник понимает, что «мидраш не очень-то хорошая штука, если мама даёт мне перед ним варенье». Дальнейшее развитие событий только подтверждает это предположение. А. И. Катык применяет как художественный приём противопоставление, рассказывая, что плохо, а что хорошо языком простых вещей. Варенье, сдобные сухари, растоптанная удобная обувь, ласковые названия Яшенька, арсланым (мой лев), капланым (мой тигр), свобода, вымазанное лицо и руки противопоставляются мидрашу, новым жмущим ботинкам, неудобному костюмчику и учителю…

 Мы узнаем, что мидраш обычно был при кенаса. Устройство было самое простое. Класс представлял собой большую комнату в 4 окна. Около входа кафедрой эрби (учителя) служил чёрный стол. Два ряда длинных старых скамеек предназначались для учеников. Если в школе были парты, то все одинакового размера, рассчитанные на взрослых, не по росту малышам. Писали в то время по традиции гусиными перьями, хотя уже существовали стальные. Введение чего-либо нового, даже, казалось бы, такого пустяка, как удобные стальные перья вместо гусиных, не только не приветствовалось, но подвергалось критике.

Школа делилась на четыре отделения (в некоторых их было 3). Новички (нонтук) – самые маленькие учили азбуку. Симан тартмакжи (тартмак – вытягивание, т.е. тянущие звук) – дети лет десяти учились читать по слогам. Тефсирники (тефсир – толкование) – лет пятнадцати, в школе уже лет семь, три года из них учились чтению, четыре – грамматике и переводу Ветхого Завета. В последнем отделении было обычно 6-9 чел, а то и меньше, рослых, здоровых юношей, иногда с бородой, готовящихся стать эрби – учителем.

Кроме изучения Библии и предметов, непосредственно с ней связанных, в то время уже учили арифметику и русский язык.

 Вовсю процветала дедовщина. Новички служили предметом издевательства всего класса. Новичок – «громоотвод», «народ маленький, загнанный».

 Достаточно сурово к ученикам относились наставник и окружающие. Эрби называл учеников «безсовестными лентяями», «нечестивцами», «разбойниками», «мерзавцами», хватал за ухо и тащил за скамью, бил коленом и кулаком… Не отставал от него и сторож: «сволочи», «джинабэт» (сволочь, дрянь), «сморчок» – традиционная лексика этого «почтенного» человека. Отец ученика не менее жесток: ребёнка – «плута отчаянного, сорвиголову и забияку», он рекомендует бить и ставить на колени.

Эрбака. Рис. С. Сараф

Битьё было самым обычным делом. Непременными атрибутами класса указываются штук 10 линеек и кизиловая палка длиной в 1,5 сажени (более 3 м). Такая палка нужна была для того, чтобы, не вставая ударить любого ученика в классе. Никого не удивляло битьё линейкой руки до посинения и опухоли. Учитель мог кинуть в мальчика книгой. Старшие герои рассказов уверены, что «учителя надо бояться», что «учитель даром не побьёт». Отец новичка, сам когда-то прошедший обучение в мидраше, оправдывает применение физических наказаний тем, что «в библии… сказано «не жалей жезла для ребра сына своего». Да, учитель бьёт детей, «но он первый ли завел линейки и фалака в мидрашах?».

 Орудие наказания фалака – длинная палка, на которой укрепляли голые ступни наказуемого, поднимали ноги вверх и били розгами, палками или каким-либо другим приспособлением по пяткам. Для наказания учителю нужна была помощь двух ребят. Применялись и «сыра фалакасы» – поголовное наказание всех учеников.

 Соответственно представлениям старшего поколения того времени были и требования к личности учителя – от внешности, до манеры поведения. «Для учителя главное, чтобы Бога боялся и кенаса посещал». «Учительский взгляд должен быть строгий, твёрдый, так чтобы прошибал». Костюм учителя – чёрный, солидный, не в обтяжку, с жилетом. Усы с бородой – непременный атрибут уважения. Преподаватель должен быть важным, степенным, но с почтением к руководителям общины. Вот типичный портрет учителя: «На голове его была низенькая барашковая шапка. Весь он был чёрный и напоминал жука», а лицо «белое-белое, как стена».

 Авторитет наставника должен был быть непререкаем. Для нас кажется необычным, но ещё в начале ХХ века ученики в мидраше целовали учителю руку. Царили беспрекословные покорность и послушание. В рассказе «Учитель» руководитель общины с удивлением вопрошает, как это может быть, чтобы ученик с учителем смел разговаривать? «Ответил урок и баста! Сиди и не шелохнись!».

 Жизнь учеников вызывает искреннее сочувствие. Читателя подводят к мысли, что назрел пересмотр программы и методов обучения. Автор требует заменить «затхлую атмосферу гнёта и вражды воздухом любви и взаимного доверия». И вроде бы всё определённо и понятно. Школа и национальное обучение находятся в трудный переломный момент истории. А. И. Катык, как и до этого его учитель – И. И. Казас твёрдо отстаивают новые формы обучения, русский язык, необходимость поднять национальное образование до уровня государственного, чтобы не только дети бедняков, но и состоятельных караимов учились в мидрашах, а не в гимназиях.

 В описываемой А. И. Катыком школе уже работают учительницы русского языка и арифметики, что явно не соответствовало патриархальным представлениям о роли женщины в обществе. Персонаж рассказа А. Катыка нишанжи (сваха) Султан-тота говорила, например, по этому поводу: «Да на что мне твоё образование, когда ты пирожка, как следует испечь не умеешь». Введены гимнастика и некоторые технические усовершенствования (стальные перья, занавески на окнах). Грамматику учат не по старинке, а гораздо эффективнее. И хотя такие новшества вызывают явное неудовольствие аксакалов, но чувствуется необратимость изменений.

Но не всё так однозначно и прямолинейно. Вдруг выстроенная чёткая позиция начинает шататься. К примеру, ратующий за физические наказания папа «оделся так, как одевался только в кенаса. Шапка из чёрных смушек, суконный чёрный кафтан, синий кушак, кожаные калоши». А «передовому» учителю это не нравится – в разоблачительной речи он критикует «длиннополый кафтан», который выбросили «с презрением» и оделись в европейское платье. Оскорбительно говорит о народной музыке, как о «варварской песне». Находит неблагопристойными движения кайтармы, чипиим и тым-тыма (национальные танцы), ненавидит конушму (празднество, веселье).

 Писатель с любовью описывает национальные особенности, детали быта, нравы. Действительно, знание русского языка и программы гимназии открывало большие перспективы для юношей и девушек. Физические наказания детей бесспорно надо было отменить. Но это не должно было привести к ликвидации изучения родного карай-тили (караимского языка), основ караимского вероучения, фольклора, прививания детям знания своей истории и национальной гордости.

Может быть, потому что автор показал жизнь караимов «такой, какова она есть, со всеми её положительными и отрицательными сторонами, не становясь ни на сторону фанатичных ультра-националистов, ни на сторону непримиримых хулителей караимов», не навязывая своего мнения, у читателя остаётся ощущение нестабильности, неустойчивости и неуютности.

 А. И. Катык предоставляет право каждому решить, как было бы правильно. Но задача эта априори невыполнима. Дальнейшие исторические события смели какое бы то ни было национальное образование в Советском Союзе. К чему это привело у крымских караимов, мы чётко представляем: почти полное забвение родного языка, а с ним огромного пласта самобытной культуры с одной стороны, и высокий уровень образования и числа квалифицированных специалистов во всех областях науки, техники, культуры с другой. Что предпочтительней? Для каждого конкретного человека – первое, для сохранения народа и препятствия ассимиляции – второе.

Полканова А.