Дневник Бориса Кокеная. Картина детства.

Бани в Феодосии

О Б. Кокенае.

Дневник Кокеная.

Воспоминания: отца своего я едва-едва помню, т. к. когда он умер мне было 4–5 лет, но отдельные моменты вспоминаются… Помню, как я сопровождал отца в школу, где он преподавал. Через руку у него была перекинута какая-то часть его костюма: не то летнее пальто, не то пиджак… Помню, как мы перебирались из дома Мурза-Стер-тота (против балкона кенаса) в дом, оставшийся со времён ханов, Альянака, после перешедший в руки наследников С. Мангуби, тоже недалеко от кенаса, немного выше к западу, на караимской слободе… Школа наша в Феодосии находилась против «турецких» бань Шебетей-ака. Здание школы было подарено владельцем миндаллы Шебетей-ака и находилось как раз против его жилища с прекрасным садом. «Миндаллы» его звали потому что у него на шее висела большая золотая медаль, а Хаджи – у караимов и татар — почётное звание людей, побывавших в святых местах.

Школа представляла одноэтажное здание с тремя большими комнатами, двери которых выходили в коридор. В моё время, после смерти отца, здесь преподавали в средней, самой большой комнате и по-русски, по программе тогдашних приходских школ.

Другая картина детства, что я запомнил: Отец объяснял азбуку. Один ученик никак не мог запомнить название букв. Чтобы его пристыдить, отец спрашивал меня, а мне не трудно было ответить, т. к. отец много раз повторял название букв. Система преподавания была следующей: в каждой из групп один из лучших учеников проверял уроки нижестоящей группы, после чего уже эти ученики урок отвечали перед учителем. В моё время ежегодно весной в день смерти миндаллы Шебтяка Хаджи, оставившего капитал для нашей школы (и на средства его, и другого жертвователя Кайки мы учились), устраивалась в школе панихида. Затем мы шли в сад Хаджи Шебетая, где гуляли, и нам давали по букету сирени и мешочек со сладостями, после чего мы расходились домой, т. к. в этот день у нас уроков не бывало. Против нашей школы (Турецкая ул.) была «турецкая баня» принадлежавшая тому же Хаджи. Арендовал эту баню другой караим Хаджи Барох-ака Ходжаш. Он очень любил меня, и каждый раз, как я бывал у отца в школе, он брал меня к себе и купал в бане. Красивую и строгую архитектуру этой восточной постройки в мавританском стиле я мог оценить только зимой 1921 г., когда население карантинной слободки разобрало на топливо деревянные строения, примыкавшие к бане и служившие раздевальней.

В мужском отделении при входе налево у восточной стены шли широкие нары, покрытые циновками («хасыр»), где посетители раздевались, а после бани лежали, отдыхая. Стена напротив была занята отдельными кабинками. Отсюда около самого входа в каменное здание бани была кабинка налево, составляющая одно целое с основным зданием бани. Здесь было прохладнее, чем в первой комнате. Пол здесь был каменный, а свет проникал сверху через круглые оконца в куполе. Вход в баню закрывала пара деревянных дверей, на первой из которых висел т. н. «токмак» — колотушка, которая своей тяжестью автоматически закрывала дверь. За ней шла другая дверь, открыв которую заходили в помещение, где купались. Тут пахло сыростью (или паром), мылом и раздавались, как эхо, изменённые голоса купающихся, слышен был звон металлических шаек. Три стены занимали каменные лавки, прерываемые на южной стене двумя мраморными раковинами и кранами («хурна») горячей и холодной воды. Большой купол, имевшийся в комнате, пропускал через несколько круглых оконцев, дневной свет. Почти весь пол был занят квадратным камнем – «кобек-таш» («камень-пупок»), на котором люди лежали, а банщик («далляк») купал и массировал их. Под полом этой комнаты находилась т.н. «гуль-ханэ» («комната роз»), т. е. помещение, отапливающее всю баню.

Поэтому «кобек-таш» и вся комната всегда хорошо нагревались. В южной стене был большой вырез, через тёмное отверстие которого слышно было клокотанье кипящей воды. В детстве это тёмное отверстие всегда пугало меня.

Женское отделение было построено по такому же плану. Для женщин приход в баню был целым событием. Здесь они встречались со знакомыми и проводили время. Иногда они собирались целыми группами со своими соседками, приходили сюда с закусками, и для них бани служили тем же, что для мужчин клубы или кофейни. Если же сюда перед венцом приводили невесту, то были слышны звуки музыки, песен. Шёл обряд купания и одевания невесты (или жениха). Этот обряд относится не только к караимам, но и другим народам-аборигенам Крыма.

В Феодосии мы жили против караимского храма, и южная стена двора была как раз против храма. Прежде мы жили в нижнем этаже этого дома, принадлежавшем Мурза Стер-тота, а после – в верхнем этаже. В нижнем помещении (против фонтана) родился и я. В жаркий летний день, когда закрывали ставни, мы видели на стенке изображение турок-водоносов в перевернутом виде, т. к.на одной из ставень была дырочка, сквозь которую проходил солнечный луч.

На караимскую слободку, как говорили мне, долго не могли провести водопровод, из-за того, что место для фонтана было выбрано на высоком месте против кенаса. Этот фонтан был общего пользования, построен на средства Хаджи Бикенеш-тота, урожденной Аппак, жены М. С. Хаджи в 1890 г. инженером караимом Эрак.

Другой интересный фонтан, где родился художник Айвазовский. Этот фонтан также назывался караимским, но это неправильно, т. к. наверху фонтана (с правой стороны) была мраморная доска с надписью на армянском языке от 1586 года. Этот фонтан мы называли «Эски-Чешме», т. е. древний фонтан. Этот старинный фонтан представлял собой четырёхугольное каменное здание с плоской крышей. Кроме железного крана, по которому шла вода, по бокам были ещё два каменных желоба, по которым, при высоком уровне воды в хранилище, особенно после дождей, также струилась вода. Так как краны ничем не закрывались, то вода текла целые сутки беспрерывно, и стекала по улице. Полукругом были вбиты довольно толстые сваи или столбы перед фонтаном, чтобы поставив на них бочонки с водой было бы удобнее надевать их на себя. Водоносами и водовозами были у нас турки. У каждого из них были два бочонка в 2 – 2,5 ведра вместимостью. Один из них надевался на спину, а другой бочонок ставился на первый плашмя. Турки разносили по домам эту воду по 5 коп. за бочонок, а где-нибудь на притолоке над дверьми каждый бочонок отмечался мелом в виде палочки. Когда собирались десять палочек, они стирались и вместо них ставили один кружок. Когда эта бухгалтерия указывала сумму в несколько рублей (3-5 руб.), хозяева расплачивались с водоносом. Честность с обеих сторон, конечно, была абсолютная. Через несколько лет, накопив таким путём денег, турок уезжал к себе в Турцию, но предварительно приводил взамен себя другого турка, который на несколько лет заменял первого. Второй поступал точно таким же образом. Турки всегда были весьма вежливые, честные, хорошие и простые люди, воспитанные в правилах восточной вежливости и уважения к старшим себя и старикам.

Были ещё турки водовозы, жившие во дворе Бараш Ананья-ака, ниже Эски-Чешме. Они возили лошадьми воду в других менее гористых районах города. Вода к этому фонтану Эски-Чешме была проведена по глиняным трубам, по-видимому, ещё со времен генуэзцев, т. е. лет 500–600 назад. На востоке добывание воды считалось благочестивым и благородным делом, среди феодосийских караимов некто Аги Юсуф-ака с сыновьями ухаживал за этим древним фонтаном, благо их 2-этажный домик стоял, да и теперь стоит на пригорке против фонтана. Эта семья во главе со стариком Юсуф-ака после ливней всегда очищала водохранилища от грязи, наносимой по трубам после дождей. Если вода переставала поступать в хранилище, они, следуя по трубам, выкапывали канавы и, найдя повреждение, устраняли. Затем всю грязь, собравшуюся в водохранилище, вычищали. Я сам не раз видел эти древние глиняные трубы, шедшие к фонтану по т. н. «Таймаз-кыры», т. е. гора Таймаза от имени двух семей Таймазов, имевших выше фонтана на горе свои домики. После сильных ливней около «Таймаз-кыры» и выше по горе Митридат эти трубы в некоторых местах обнажались. Семья же Аги устраняла эти повреждения. Пока был жив старик Юсуф-ака, вода в фонтане не иссякала, но после его смерти, уже кажется, в первые годы революции фонтаном перестали пользоваться, воды уже не стало.

В моё время ещё были целы здания нескольких древних фонтанов в городе, как, например, на углу Гаевской и Греческой ул., во дворе собора на южной стороне, во дворе Георгиевского монастыря, во дворе Шебетея возле турецких бань, на карантине с армянской надписью от 1491 г. и др. У меня имеются два снимка фонтана в саду Хаджи Шебетея. На одном снимке наверху фонтана видны грифы, а на другом, сфотографированном в 1927 году, их уже нет. На лицевой стороне этого фонтана имеются изображения рыб, розеток и весы, а наверху, на вделанной мраморной дощечке надпись на библейском языке о принадлежности фонтана караиму Хаджи с датой 1840 г.: по-русски: «Ara-Шебетей владелец 1840 г.». На библейском языке: «Источник живой воды, принадлежащий Шебетею сыну почётного Симха, побывавшего в Иерусалиме, уполномоченному общины год от сотворения мира по малому летоисчислению 5600» (1840 г.). Т. к. надпись от половины XIX века, а фонтан явно древнего происхождения, ясно, что надпись сделана гораздо позже основания фонтана. Кроме того, ни один караим половины ХIХ века не позволил бы себе поставить изображение животных, так же как не позволил бы это и мусульманин[1]. Следовательно, фонтан не был построен ни караимом, ни татарином, а какой-либо христианской народностью, тем более, что изображение рыб – эмблема первых христиан. Да вообще это – единственный фонтан в Феодосии с изображением животных.

Фонтаны в некоторых старинных караимских домах существуют и доныне. Прекрасный миниатюрный, облицованный мрамором фонтан, я видел во дворе старинного дома Борю Синан-ака в Бахчисарае. Дом его был на берегу Чурюк-Су. Есть такие фонтаны во дворах и других караимов, а в Евпатории уже в наше время караимы построили несколько фонтанов или, как говорят, артезианских колодцев для общего пользования населения, т. к. Евпатория всегда страдала отсутствием хорошей пресной воды для питья. Между прочим, в этом доме Синан-ака в Бахчисарае я обратил внимание на форму ручки ключа к старинному внутреннему замку на 2-м этаже. Она повторяла форму ключа из кенаса в Кале, а последняя повторяла тот таинственный рисунок над «Биюк-капу» (Большие ворота) в Кале, который выбит там, на мраморной доске. Караимы эти знаки называют «Сенак ве калкан тамгасы», т. е. «знак вилы и щита». И этот знак был, как видно, эмблемой этой крепости. В 1932 г. в одной из пещер Кале нашли такой же формы подковку на каблучке дамской старой обуви ещё времён жизни в Кале. Караимы, жители древней крепости, использовали этот знак также и на вещах домашнего обихода. В евпаторийском караимском национальном музее, как мне сообщили, повторялся на какой-то вещи домашнего обихода из Кале этот знак. Об этом же мне писал гахан Хаджи Серайя. Вернёмся опять к феодосийским воспоминаниям.

В Феодосии мы перебрались из старинного домика Мурза Стерта в другой старинный дом, принадлежавший наследникам Мангуби, под Митридатом выше кенаса на запад. Этот двухэтажный дом сохранился со времён ханов крымских. Фотоснимок этого дома я сделал в 1935 г. В кухне дома ещё сохранился т. н. «куп», т.е. большой глиняный кувшин (или амфора), вделанный в пол кухни, где хранилась вода для питья. В кухне также был сток для воды. Во дворе крошечная уборная. Я упоминаю об этом потому, что европейские города, а в частности европейская часть города Феодосии не везде имела канализацию, а караимская слободка, т. е. часть города времён ханов имела её ещё до перехода Крыма под власть русских.

В кухне этого дома был ещё «раф», т. е. под потолком была прибита доска-полка для посуды. Была ещё печь, где по пятницам варили обед и пекли хлеб и «куваты» т. е. пироги из сырого мяса. На стенке висел также круглый столик на низеньких ножках, за которым мы, сидя на полу по восточному обычаю, обедали. В комнате, где мы жили, был «долап» т. е. шкаф, вделанный в стену дома. Дом делился по старинной традиции на две половины маленькой передней: мужское отделение с окнами на улицу (на 2-м этаже) и женское, примыкавшее к кухне, с окнами во двор. Перед домом шла галерея-балкон – «софа». В конце этого балкона было круглое, без стекла, отверстие – окошко на улицу. Европейская мебель нашей квартиры мирно уживалась с предметами домашнего обихода Востока. Вся наша жизнь была – смесь Европы           и Востока, отцы наши жили в обстановке чистого Востока, а дети уже живут по-европейски.

Отец мой недолго прожил в этом доме: всего несколько дней и, проболев три дня, умер. Дело было, как видно, в конце лета, т. к. я помню, мне, чтобы я перестал плакать, давали какие-то капли, а я отказывался пить. Тогда мне принесли кусочек дыни, но, почуяв запах лекарства, я отказался кушать и дыню и продолжал плакать. Эти моменты ещё сохранились в моей памяти, но дальше похороны отца и поминки я не помню, тогда я ещё был слишком мал.


[1] В Бахчисарайском ханском дворце встречаются зооморфные изображения рыб и цапли на фонтанах

Дневник Бориса Кокеная. Колыбель Хаджи-Мусы.

О Б. Кокенае.

Дневник Кокеная.

Давно, ещё когда Т. С. Леви-Бобович был в Крыму газзаном в Севастополе, во время одного из его приездов в г. Феодосию, я видел у него рукопись легенды «Золотая колыбель». Но теперь Т. С. в Египте, газзаном Каирской общины караимов. Сегодня из Вильно (Польша) я получил эту легенду от Шишмана А. Я., который собирает караимские легенды для издания, немного в изменённом виде. Эту легенду я переписываю здесь, под заглавием:

«Колыбель Хаджи-Мусы»

Издревле караимы не теряли духовной связи с далёким Иерусалимом и в своих молитвах с благоговением произносили «Если забуду тебя, о, Иерусалим, пусть отсохнет десница моя». Однако долгое время им не удавалось побывать в Святой Земле: банды разбойников, после падения Хазарского царства, хозяйничали в Крыму, – пираты на морях грабили и сжигали корабли, а кровавые набеги бедуинов делали непроходимыми дороги к священному городу. До XI века в Крыму никто не решался на долгий и рискованный подвиг паломника. Первым был Кыркйерский князь Муса, который за небывалый до того времени подвиг удостоился звания «Хаджи». Душа престарелого князя долго тяготила к священным местам и, наконец, после опасного путешествия, ему удалось осуществить заветную мечту.

Оросил престарелый князь Кырк-Йера слезами гробницу патриархов, посетил развалины древнего Иерусалимского храма, излил наболевшую душу у алтаря кенаса, возведённой Ананом Ганаси, и, удовлетворив мечты долгой своей жизни, собрался в обратный путь. На прощание Иерусалимский газзан навестил достойного паломника и, увидев среди его вещей выточенную из ливанского кедра колыбель, невольно подумал: «Охота же князю везти в такую даль детскую колыбель, будто в Крыму не сумеют, в случае надобности, её сделать». Хаджи-Муса догадался о мыслях газзана и как бы в своё оправдание скромно произнёс: «Везу подарок внуку, дабы в ней вырос и стал славен, как Ливанский кедр!». Тронутый до глубины души благочестивыми словами, газзан поднял глаза к небу и с вдохновеньем пожелал, чтобы в этой колыбели вырос спаситель мира, пришествие которого должно принести счастье и мир на земле. Престарелому князю, однако, не суждено было привезти дар внуку. Умер он близ Александрии (4762 г. от С. М. – 1002 г. по Р. Х.). С тех пор колыбель стала переходить от поколения к поколению, как родовое благословение первого паломника караимов Крыма. Потомки князя пользовались у населения Кырк-Йера заслуженным почётом, а один из них – Исаак, за мудрость получил титул «Мераве – утолителя Жаждущих», которое перешло к его потомству (Первая после упадка Хазарского царства караимская княжеская династия, которая дала народу несколько известных своей деятельностью лиц, впоследствии была известна под именем Узунов, из этого рода происходит гетман украинский Ильяш Караимович). Сын его Овадья с достоинством продолжал носить это звание, а внук, князь Ильягу (1261), находясь во главе защитников Кырк-Йера, погиб в день субботний смертью героя при отражении генуэзцев от стен родного города. На надгробном камне князя была выбита надпись: «крепкою стеною служил он для своего народа внутри крепости и вне её». Имя князя Кырк-Йера сохранилось среди караимов, окружённое ореолом легенд. Народ поныне верит, что славен стал Ильягу, ибо вырос в заветной колыбели, которая в ночь после гибели князя невидимой силой была перенесена в соседнюю гору и исчезла в её недрах. С тех пор двугорбая гора, хранительница колыбели Хаджи-Мусы, стала называться «Бешик-Тау»[1].

Но, продолжает народная молва, как Масличная гора в Иерусалиме раскроется и выдаст Ковчег Завета, укрытый там Пророком Еремией, так Бешик-Тау разверзнет в своё время недра, колыбель же Хаджи-Мусы пронесётся по воздушному пространству и опустится в дом, где раздастся впервые плач новорождённого спасителя мира.


[1] Буквально – колыбель – гора; находится у Бахчисарая, её видно из Кале

Дневник Бориса Кокеная. Кале.

Карло Боссоли. Кале.

О Б. Кокенае.

Дневник Кокеная.

Второе предание о Кале я слыхал от двоюродного брата, сына историка М. И. Синани. В те времена, когда Крым находился под властью ханов, караимам не раз приходилось спасать свою жизнь в лесах и горах. Ещё недавно можно было слышать рассказы о таких налётах на поселения мирных жителей. Тревожные дни налётов, когда приходилось спасаться где только было возможно, носили специальное название «уркув»[1], как например «Узен-Баш уркувы», «Лахы-уркувы» и др. по названиям поселений, где приходилось испытать ужас этих налётов. В смутные времена в Крыму, когда ханский престол переходил из рук в руки, люди лёгкой наживы, авантюристы и разный сброд, которые плодились в это время как грибы после дождя, делали своё тёмное дело, ловя рыбу в мутной воде, и безнаказанно грабили поселенья мирных жителей. В последние годы царствования последнего Гирея караимам Кале не раз приходилось испытывать страх за свою жизнь и имущество, т. к. шайки бандитов бродили по окрестностям, занимаясь грабежами и убийствами. Одна из этих банд внезапно появилась в окрестностях Кале, так что её жителям не от кого было ждать помощи. Народ волновался, не зная, что делать и как избежать беды.

В этот критический момент положение спасла жена Веньямина-Ага – Гулюш-тота, женщина представительная и красивая. Она приходилась сестрой гахану и писателю И. Эль-Дур. Появилась перед волнующимся народом и сказала: «Братья! Выслушайте мой совет, и да спасёт господь наш народ. Так как враги появились так неожиданно и помощи ждать неоткуда, то пусть и стар и млад пойдут в кенаса и молятся, а мне предоставьте поступать так, как я знаю, тогда Вашими молитвами и Божьей помощью мы освободимся от врагов. Так как народ сознавал, что неоткуда ждать помощи, и других предложений не поступало для спасения Кале, а Гулюш-тота славилась своим умом, то все потянулись в стены древнего храма, чтобы в молитвах успокоить потревоженный дух свой и выпросить своё спасение.

Гулюш-тота в это время с помощью нескольких женщин деятельно готовилась к встрече врагов. Конечно, она, как женщина не готовилась к бранной встрече с врагами, ибо это не женское дело. Но она воевала у себя на кухне горшками, сковородами, ухватами и лопатками. Как истинная караимка, она в совершенстве знала кулинарное искусство, и по мановению её руки, как по волшебству, из печки, шипя, выходили румяные «куветчик», разносили свой аромат «аяклачик», а жирные «пилявы»[2] с рубленными потрохами, пахнущие на версту, аппетитнымзапахом способны были пощекотать и у мёртвого в носу.

В то же время за Биюк-Капу несколько человек устанавливали низенькие обеденные столы – «тырки» с холодными «язма»[3] и шербетами и всем тем, что требуется для роскошного обеда.

Наконец, люди, посланные следить за движениями банд, объявили ей, что враг уже на виду. Тогда она приказала расставить на столах все приготовленные яства, а сама с несколькими стариками встретила врагов с хлебом и солью. Поприветствовав их с приходом, она предложила им не отказаться после дороги закусить и отдохнуть. Вид и запах кушаний, расставленных на столах, был настолько соблазнителен, что голодные бандиты не в силах были противостоять искушению и, сев за столы, начали пить и есть. Известно, что после еды человек всегда становится добрее и благодушней, а вдобавок разбойники, приняв еду, по обычаям востока сделались гостями принявших их караимов. По тому же священному обычаю ни гость, ни хозяин не должны обидеть друг друга, если у них есть хоть капля самоуважения.

Словом, после того как все наелись досыта, предводитель разбойников обратился к своим сподвижникам с речью: «Неужели после такого радушного приёма и хорошего отношения к нам у нас поднимется рука наэтот город и его жителей, чтобы сделать вред? Нет, товарищи, лучше поблагодарим ханум за такоерадушное гостеприимство ипожелаем ей здоровья на многие годы». Бандиты встали и, поблагодарив Гулюш-хануми стариков, ушли дальшеот Кале.

Таким образом, благодаря уму, находчивости ираспорядительности Гулюш-тота гроза миновала Кале, и жители облегченно вздохнули, и всвоих молитвах благословляли Гулюш-тота, жену последнего представителя караимов (у последнего хана Крыма) Веньямина Ага,который так же, как иего жена, своим умом ипреданностью своему народу не раз спасал Кырк-Йери его жителей от многих бед и неприятностей. Есть ещё разныерассказы о том, как караимы воевали с врагами, обливая последних со стен крепости горячей кашей («паста») или как бились челюстями барашек и др.животных. Осенью готовили на зиму мясо, и каждая семья резала несколько штук барашек, т. н. «чанга»[4], вероятно, собиралось очень много, принимая во внимание, что там было более 300 домов. Осенняя резка животных для солки на зиму носила специальное название «согум»[5]. Но так как подробностей этих битв я не знаю, то и не привожу эти рассказы. О том, как Кырк-Йер спасли пчёлы – это изложено в книге Пигита, а перевод находится в «Караимской жизни».

***

Иногда во сне я вижу Кале. Но это необычный Кале, а какой-то другой. Быть может Кале имел такой вид в древнейшие времена. Очень близки моему пониманию древнего, или, скорей прежнего понимания Крыма картины художника Богаевского[1]. Иногда во сне я вижу другой Крым, необычный теперешнему Крыму; я вижу древние улички, старинные домики ушедшей ныне от нас архитектуры, ичувствую себя так необыкновенно, что во сне боюсь проснуться и, конечно, после этого просыпаюсь. Как-то я видел во сне, как Шагин-Гирей, последний хан Крыма, шёл по главной улице Бахчисарая и прощался с населением. Шангин-Гирей был босой, и народ время от времени подходил прощаться сним. Так и сегодня, я видел необычный Кале инеобычный Крым. Сначала я вижу себя на каменистой дороге, ведущей в Кале, и радуюсь тому, что я ещё вчера мечтал о Кале, а сегодня моё желание исполнилось. Чувствую себя необычно хорошо. Затем эта дорога оказывается где-то в горах (на плоскогорье), а впереди на расстоянии версты круто поднимаются горы все в лесах. Слышно, как звенят колёса арб на лесных дорогах, хотя ни дороги, ни лошадей не видно. Я весь упиваюсь этим ярким солнечным теплым днём, звуком колёс, который в тишине полдня раздается для моих ушей, как музыка. Я думаю, что это сон, но не действительность и продолжаю думать: пусть это сон, я рад и такому сну. Я падаю на землю, плачу от счастья и целую землю родного Крыма. В этот момент мне вспоминается фраза очевидца ухода татар из Крыма. Последний уход их в Турцию в 1900 г. я сам помню: «Они шли, целовали родную землю и опять шли» и думаю, что они также любили свою родину, как и я,, и начинаю понимать, как им тяжело было расставаться с Крымом. Просыпаюсь я от сознания, что это сон, что так хорошо в жизни не бывает и, действительно, картина начинает тускнеть, сознание, что я сплю на «сете»[2] побеждает, и я просыпаюсь, чувствуя, что подушка моя мокра от слёз.


[1] Константин Фёдорович Богаевский (1872 – 1943) – крымский художник-пейзажист. Он писал: «Этот пейзаж, насыщенный большим историческим прошлым, со своеобразным ритмом гор, напряженными складками холмов, носящий несколько суровый характер, служит для меня неисчерпаемым источником…»

[2] Диван 


[1]

[2] Пироги, пирожки, плов

[3] Прохладительный напиток из кисломолочного катыка, воды и специй

[4]

[5]

Дневник Бориса Кокеная. Начало.

КАЛЕ

Дневник Кокеная. Конушма.

О Б. Кокенае.

 «Для всего есть время» сказал мудрейший из людей. Как видно и для меня настало время взяться за перо. Давно собирался писать дневник, не для описания автобиографии — что интересного в жизни одного человека, да ещё женатого? Холостой человек переходит с места на место и, меняя постоянно лицо земли, встречается с новыми людьми. А ведь каждый человек – это новая книга. Есть книги, которые можно не читать, ознакомившись с первыми страницами, но есть люди, у которых находишь много интересного, подобно книгам, которые читаешь с увлечением и пользой, и даже перечитываешь. Взялся же я за перо, для того чтобы передать будущим поколениям то, что уходит в область прошлого нашего народа караимского и связанные с этим встречи с людьми и впечатления о местах, где я побывал. Мы живём на рубеже двух эпох, когда формы жизни быстро меняются во всём мире, особенно же у нас в России. Мы, караимы, также должны дать будущим поколениям те сведения, которые своим вниманием может обойти будущий историк.

После смерти своего единственного сына – инженера – Михаила, умершего 23 лет (простудился на военной службе), разбирая его книги, М. И. Пилецкий подарил мне несколько книг и эту тетрадь, благодаря чему я имею возможность вести дневник. Упомянув о М. И., надо сказать, что благодаряему и его радушной семье, я легче прожил свои годы в Ростовской общине среди немногочисленных членов которых было мало людей, знакомых как со своим родным языком, так и с историей своего народа. Таких было два: М. И. и Лопатто Осип Самойлович. Последнее время к ним надо причислить и И. М. Капуджи-Эринчек.

***

Отец мой, Кокенай, умер в 1897 г. 23.08. Родился в 1835 г. в Кале (Кырк-Йер)и приходился внуком учёному гахану Эль-Дуру. Он учительствовал в мидраше в Бахчисарае, затем преподавал в Феодосии в мидраше и в русской гимназии караимские науки ученикам караимам. В Феодосии же (мне тогда было 3-4 года) он умер и похоронен. В нашем доме ещё живы были рассказы времён жизни в Кале. Во-первых, отец происходил из Кале, во-вторых, в нашей семье жила и мать моего отца, дочь Эль-Дура, хорошо знавшая время жизни наших предков в Кырк-Йере. Т. к. я плохо помнил и отца и бабушку, то виновницей моего интереса к Кале была моя мать, которая мне рассказывала об этом городе наших предков. Она сама тоже часто бывала там и в 1878 г. жила с отцом там, так как моего отца вызвал Панпулов помогать в раскопках проф. Д. Хвольсону[1]. Переписка моего отца с Панпуловым и с И. И. Казасом хранится у меня в библиотеке. Там же имеется черновик большого письма моего отца к гахану, в котором на запрос последнего о том, насколько соответствуют истине разговоры о фальсификаторской деятельности Фирковича и подлинности старинных памятников Кале, мой отец отвечает, что он относится отрицательно к возможности такого факта. Тем более, что и сам находил камни, обозначенные годом 4.000 от С. М[2]. Быть может это письмо я ниже приведу полностью.

Первое моё знакомство с Кале произошло тогда, когда я был во втором классе гимназии. Собрав рублей 15, я поехал в Бахчисарай из Феодосии с двумя товарищами. Впечатление было огромное, и я до сего дня остался одним из верных поклонников этого старинного гнезда крымских караимов. В следующие годы я при первой же возможности старался использовать её, чтобы побывать в Кале, и там, в доме хранителя и газзана, светлой памяти, Абрама Семёновича Дубинского я был своим человеком. В 1918 г. я, после освобождения от военной службы (я был, освобождён в мае 1917 г. после революции), я начал работать в Кале с тремя сыновьями Дубинского. Тот год был очень засушлив, и всё посеянное нами осталось в земле. Судьба не благословила наших трудов и наша колония распалась. Но, тем не менее, в Кале я бывал постоянно, а переехав в голодный 1922 г. в Ростов, я поддерживал связь с обитателями Кырк-Йера и переписываюсь до сего дня.

Прежде чем привести пару рассказов, слышанных мной о Кале, хочу остановиться на родословной моей матери, которая представляет некоторый интерес. Любовь мою и интерес к наукам, к старине, к родному народу и его истории выковала моя мать, знавшая не только письмо и чтение, но и сама писавшая стихи и элегии на различные случаи на разговорном языке. …Она умерла в 1926 г. 14.04 в 8 ч. утра в Ростове-на-Дону и похоронена на караимском кладбище…

Моя мать Бийим, дочь Я. Софера, является 15-м поколением, я – 16-м, а мой сын Яков – 17. До первого предка, записанного здесь, надо считать лет пятьсот. Мужское поколение рода, семья моего дяди И. Я. Софера, проживает ныне в Керчи и представлена двумя его сыновьями.

Я ещё застал в живых двух постоянных обитателей Кале, братьев Якова-ака и Иосефа-ака Пигит (их также звали Софу), помнивших ещё то время, когда в Кале была община. В первый мой приезд Иосиф-ака принёс мне в подарок сыр от молока двух своих коров (у них был десяток коров). Он учился у моего отца. Затем я в Кале встретил старика Бурче из Екатеринослава, приехавшего в Бахчисарай на призыв своего сына в 1913 г., где мы, 13 человек, по месту приписки, призывались к воинской повинности. Из них 10 были из разных городов России. Этот старик родился и жил в молодости в Кале.

Ежегодно летом из разных концов России много людей приезжало осматривать руины Кале, и среди них можно было встретить с интересных людей. Некоторые караимы приезжали жить летом в Кале, а на киппур-оруч[3] собиралось человек 30-40-50, чтобы поститься в городе своих предков и помолиться в древнем храме. Молитву же в этот день совершал С. О. Шишман, и пользовались его гостеприимством и питанием.

Ежегодно приезжала в Кале семья Аврамака Кефели из Симферополя. Его жена покойная Стерта однажды мне рассказала следующее: пройдя шагов 30-40 на восток от кенаса по главной улице по правой руке имеются ворота, ныне заложенные камнем. Эти ворота памятны по истории, связанной с именем народного героя Алима.

Однажды Алим залез в Кале и спрятался в какой-то пещере. В этот день все мужчины и женщины молились в храме – кенаса, а потому девушки ходили по узким улицам города с открытыми лицами, не боясь встретиться с мужчинами. Алим, не замеченный никем, наблюдал за девушками. Из них одна, дочь богатых родителей Бабовичей, очень понравилась ему, и он задумал насильно забрать её с собой. С наступлением темноты Алим постучался в дом, где жила дочь Бабовичей, требуя выдать девушку, которая ему понравилась («узун карасачли гузел кыз»). Оставшиеся дома, чтобы выиграть время пока придут мужчины из кенаса, говорили, что такой девушки нет в этом доме. А в это время  нашу красавицу увели к соседям через маленькие дверцы в стене двора, так называемые «коншы-капу»[4], которыми связывались все дворы Кале друг с другом. «Коншы-капу» были устроены с целью, чтобы в неспокойные времена, в случае опасности, люди могли найти убежище у соседей, а двери же высотой в половину человеческого роста, можно было заложить быстро камнями. Алим, услышав шум приближающихся шагов мужчин из кенаса, успел убежать к «Кичик-капу». Но в те времена у Больших и Малых ворот днём и ночью стояли сторожа-вратари, или, как их называли «капуджилар». Нынешние Эринчеки, потомки тех «Капуджи» – кальских вратарей. В то время сторожем был человек небольшого роста, но крепкого сложения по имени капуджи Юсуф-ака. Увидя бегущего Алима, и зная, что такого он в тот день в Кале не пропускал, Юсуф-ака остановил Алима, говоря, что не выпустит его, пока не расследует, почему он попал в Кале и так поспешно хочет выбраться. Алим посоветовал Юсуф-ака не перечить ему, а отпустить подобру-поздорову. На Юсуф-ака слова Алима не подействовали. Он закрыл ворота и не пускал Алима. Тогда Алим выхватил висевший у него на боку нож и сказал: «Пусти, Юсуф, а не то нож войдет в твоё сердце!». Не докончил Алим эти слова, как старый Юсуф сжал, как в тисках, руку Алима с ножом в своей руке. А кальские жители были уже на верхней площадке возле ворот. Тогда Алим с силой выдернул свою руку, срезав четыре пальца правой руки «капуджи». Вскрикнул старый Юсуф от острой боли и, обливаясь кровью, упал на острые кальские камни… Алим же открыл ворота и был таков. Когда выбежали люди за ворота, Алима и след простыл, ибо, как ветер в поле, так и Алим на свободе был неуловим. А Юсуф-ака с тех пор окрестили «пармаксыз Юсуф-ака» т. е. Юсуф-ака без пальцев. Вот одна из былей прошлого, услышанных мною в Кале в июне 1918 г. из уст старушки Эстер-тота Кефели, знавшей лично «пармаксыз Юсуф-ака».

Капуджи был «человек небольшого роста, но крепкого сложения». Обыкновенно капуджи бывали люди здоровые и сильные. Один из потомков этих «капуджи» – Исаак Моисеевич Капуджи привёл свою родословную: «Предки его были вратарями у Средних ворот даже после разрушения этих ворот, и по традиции, будь то даже ханы, когда проходили через ворота, просили разрешения. Он говорил, что капуджи были люди здоровые. И он сам был таковым: высокий и здоровый. Благодаря этим их свойствам и существует про них пословица: «Под кулак капуджи не попадайся».


[1] Даниил Авраамович Хвольсон (1819 – 1911) – востоковед, историк, лингвист; исследователь эпитафий кладбища Балта Тиймэз.

[2] От сотворения мира.

[3] Религиозный пост

[4] Буквально – сосед-ворота

Из дневника Б. Кокеная. Конушма.

О Б. Кокенае.

Дневник. Начало.

…конушма с его обильным угощением не были так чувствительны устроителям, тем более, что молодежь часто устраивала пирушки вскладчину. У кого же была возможность, собирали за свой счёт. Кроме живности: кур, гусей, индюшек и баранины на стол готовили и много сладостей: ак-алва, баклава, сарычик, каймак с розовым вареньем, сладкие пирожки, пирожные и т. п. и т. д.

Караимки были большими специалистками в изготовлении всяких сладостей. Столы, что называется, ломились под тяжестью различных кушаний и деликатесов, а вина доставлялись из собственных садов, оттуда же получали и водку «чапра-ракысы» — водку  вроде коньяка, из виноградных выжимок, настоянных на фруктах.

Повод для устройства конушма был различный: если кто женился, то устраивал пирушку и до и после женитьбы, какое-либо торжество было в семье – устраивали конушма. Кто переехал в свой новоприобретённый дом или к нему приехал дорогой гость, или дети окончили учебное заведение, или же двое поспорили и кто-нибудь выиграл и т. д. И, наконец, устраивали конушма и без причины. Но самой, так сказать, законной причиной для устройства конушма был призыв молодежи в армию. Ежегодно, задолго до призыва месяца за два, в тиши ночи по караимской слободке были слышны глухие раскаты турецкого большого барабана «давула». Ему где-нибудь далеко с татарской слободки отзывался с какой-нибудь свадьбы такой же, но более приглушённый расстоянием и тишиной ночи, и потому более приятный гул барабана или резкий звук зурны. В конушма иногда участвовали и женщины, и девушки, в отличие от татар, где женщины не участвовали. Но никогда я не помню, чтобы перешли границу приличия, несмотря на изобилие спиртных напитков. Большею частью караимская мужская молодёжь участвовала сама, а женщин, кроме тех, которые были в тех домах, где на сегодняшний день устраивалась конушма, не было.

Музыка на пирушках бывала обязательно туземная: человек 5–8, а иногда и 10 татар и отатарившихся крымских цыган составляли оркестр из зурны, бубна-дарэ, скрипки, иногда одного медного духового инструмента, флейты и обязательного давула. Играли без нот. Но никто из участников этих конушма будь он караим, татарин, грек крымчак или армянин, не променял бы звуков этого дикого оркестра на звуки симфонического или другого европейского оркестра, в том числе и я, грешный участник этих пирушек и пишущий эти строки о милом прошлом моей молодости.

Песни заказывали участники, а оркестр играл заказ, или один из музыкантов выступал соло и пел, а вместо рефрена (припев или «байит-баглама») играл оркестр. Песни были исключительно крымские на тюркском языке. Иногда музыканты тут же импровизировали обращение к тому или другому участнику конушма. Танцевали соло, но чаще вдвоём – один против другого, держа в руках бокалы с вином. После танца играли туш, и участники танца выпивали вино, а деньги, которые были наклеены на лоб, смоченные вином, шли музыкантам («шабаш»). Меня всегда удивляла эта ненужная расточительность: музыканты, таким образом, за одну ночь собирали несколько сот рублей (довоенных). Когда же раздавались звуки «хайтарма», то куда девалась усталость? Все приходили в движение и с неподдельным интересом следили за всеми деталями танца. «Хайтарма» же были различны: «йигит-хайтармасы» (хайтарма молодёжи), «агыр-хайтарма» (степенная), «гозлув-хайтарма» (евпаторийская) и т. д.

При наблюдательном отношении к песням конушма, можно было заметить, что в начале вечера играли одни песни, позже другие мотивы, а к утру совсем особые, более мягкие тона. А иногда лёжа дома в постели под открытым окном так приятно было спать, слыша сквозь сон, смягченные расстоянием, приятные звуки утренних песен конушма…

Надо сказать, что эти пирушки не всегда происходили в четырёх стенах дома или во дворе, иногда участники с музыкой переходили из дома в дом, или просто ходили по улицам. Есть несколько страниц у писателя Елпатьевского в его очерках Крыма, посвящённых караимской конушма в деревне Отузе, в саду.

Одна хорошая черта крымских жителей запомнилась мне с детства. В этом выражалось уважение к чужим верованиям, в противовес фанатичной непримиримости средневековья.

Когда конушма приходилось по пути проходить мимо кенаса (храма), то шагов за 40-50 по мановению руки кого-нибудь из участников моментально прекращались песни, пляски и музыка, и эта, часто полупьяная, толпа в абсолютном молчании и глубокой тишине проходила на такое же расстояние мимо храма, после чего конушма продолжалась. Конушма, с его безудержными звуками песен и кутежами, любовь молодежи к лошадям, которую отмечали и путешественники XIX в., побывавшие в Крыму, мне представляется, как атавизм у молодого поколения буйного прошлого караимского народа. Если вспомнить общее мнение о современных караимах как о миролюбивейшем народе, трудно представить себе, что те же караимы до XVI в. были таким же разбойным народом, как и крымские татары, которые всю свою историческую жизнь занимались налётами на Украину, на Русь, Польшу и Литву. В этих налётах участвовали и караимы.

О Борисе Кокенае здесь.