Моя общественная дѣятельность. Часть 2.

Бывшiй Евпаторiйскiй Городской Голова и Предсѣдатель Земской Управы Семен Сергѣевич Дуван.

Страница машинописи С. Дувана

Публикуется по книге «Историко-культурное наследие крымских караимов» (редактор и составитель А.Ю. Полканова. Симферополь, 2016)

Комментарии А.К. Клементьева, А.Ю. Полкановой, С.В. Кропотова.

Часть 1 здесь.

Началась моя трудная служба… Мамуна и Пашуров всячески мнѣ гадили. Особенно рѣзко это сказывалось на засѣданiях Управы, гдѣ прiятели двумя голосами неизмѣнно побивали мой один.

Я не унывал и упорно вел свою линiю, поощряемый большинством гласных и авторитетной поддержкой В. Ф. Трепова. Наибольшее вниманiе мною было удѣлено улучшенiю санитарнаго состояния города и развитiю курорта. Моими старанiями была построена заразная больница, значительно улучшена очистка города, совершенно преобразована пожарная команда, раньше состоявшая из нѣскольких кляч при развалившихся бочках, и не располагавшая даже сколько-нибудь пригодными шлангами. Съѣздив снова за свой счет в Петроград, я добился уступки городу находящейся в центрѣ его большой площади с тюремным зданiем, здесь мною был устроен, пока открытый рынок, а тюрьма перенесена за город во вновь отстроенное теплое и свѣтлое помѣщенiе[1]. Моей же настойчивостью и трудами были выстроены два прекрасных городских училища.

Наибольшей заслугой своей в ту пору явилось превращение трехсот десятин городской земли в цветущiе дачные участки.

Непосредственно примыкавшая к городу земля эта находилась под огромным слоем наноснаго песка. Очистив эту землю от песка, я предложил Думѣ распродать ее на льготных условiях отдѣльными участками в одну десятину, с обязательством засадить и застроить каждый участок по указанiям, выработанным управой. Город, со своей стороны, обязывался провести улицы и освѣтить их. В замощенiи же не было надобности благодаря плотному скалисто-глинистому грунту, представлявшему собою природное шоссе. Предложенiе мое Думой было принято, участки быстро распроданы, и на 300 десятинах бывшаго песчаннаго пустыря, как по волшебству, выросли великолѣпные фруктовые и виноградные сады, гостиницы, пансiоны, санаторiи и частныя виллы.

Этому способствовали, как я сказал выше, артезiанскiе колодцы, вырытые почти да каждом участкѣ. Я первый подал примѣр засадки и застройки дач, создав на прiобретѣнном мною у самого моря участкѣ образцовый фруктовый, виноградный и декоративный сад. Скептики высмѣивали мои затѣи, трубя повсюду, что я безумствую, бросая деньги в песок.

В угоду им я даже назвал вначале мою дачу «Прiятное заблужденiе», замѣнив впоследствии это наименованiе на дачу «Мечта».

Энергiя моя была неистощима. Одновременно с устройством дачнаго района я и в старом городѣ создал у берега городской сквер, добыв и там артезианскую воду.

В скверѣ этом был устроен прекрасный с огромной террасой городской ресторан, гдѣ арендатор за скромную плату отлично кормил. Здѣсь мѣстная и прiѣзжая публика лѣтними вечерами лакомилась шашлыками, чебуреками, кефалью на шкарѣ[2] и прочими необыкновенно вкусными крымскими блюдами, заѣдая их сочными и ароматными евпаторiйскими дынями и персиками. Тут же помѣщалось и отдѣленiе городского клуба[3].

А в спецiально выстроенной музыкальной раковинѣ играл приглашенный по моей же иницiативѣ великолѣпный симфоническiй оркестр. Меня высмѣяли и тогда, когда я предложил его пригласить, – какой мол, евпаторiйскiй татарин, караим или грек поймет что-нибудь в серьезной музыкѣ. Но и на этот раз я оказался прав. Публика, и особенно молодежь, валом повалила на симфонiю, и я смѣло мог заявить, что мѣстное населенiе было в отношенiи музыки совершенно перевоспитано. Вкусы развились, и даже старики, любившiе простые мѣстные мотивы, с не меньшим удовольствiем слушали Чайковскаго и Мусоргскаго.

Это было в 1905-м году. Сейчас же послѣ Русско-Японской войны в столицах началось так называемое «освободительное движение», перекинувшееся затѣм на провинцiю, ознаменовавшееся учрежденiем Государственной Думы, и завершившееся кровавыми еврейскими погромами на Юге Россiи. Впослѣдствiи было установлено, что иницiатором их был так называемый «Союз Русскаго Народа», возглавляемый доктором Дубровиным[4]. Многiе губернаторы и подвѣдомственная им полицiя не только поощряли, но часто и провоцировали эти погромы. Разнузданная чернь, нерѣдко заблаговременно спаиваемая, предавалась убiйству и грабежу еврейскаго населенiя, не щадя ни стариков, ни женщин, ни детей.

Начавшаяся в Одессе волна погромов докатилась и до Крыма: Симферополь, Феодосiя, Мелитополь[5] и другiе крымские города были последовательно залиты еврейской кровью. Единственным городом, избѣжавшим этой печальной участи, была Евпаторiя, обязанная своим спасенiем самоотверженiю тогда еще молодого члена Управы[6].

Погромы обычно совпадали со всеобщими забастовками, когда праздная толпа заполняла повсюду городскiя улицы, базары и площади. Всякое движенiе останавливалось. Прекращалось жѣлѣзнодорожное и внутригородское сообщенiе.

То же самое в маѣ 1905 года[7] происходило и у нас. Прекращена торговля и всякая работа, фабричная, заводская и даже домашних служащих. Ни извозчиков, ни иных общественных или частных способов передвиженiя.

Озвѣрѣвшiе хулиганы безнаказанно рыскали в толпѣ, открыто призывая ее к буйству. Город замер. Полицiя бездействовала. Возглавлялась она у нас исправником Михайли, толстомордым и безсовѣстным. Я, не долго думая, запряг свой кабрiолет и отправился в полицiю.

Вопреки всеобщей забастовкѣ, толпа, не успѣв опомниться от неожиданности, дала мнѣ проѣхать. Я почти повелительно, предложил Михайли сѣсть в мой кабрiолет и объехать город, успокаивая толпу и в качествѣ начальника полицiи строго запрещая малѣйшiе эксцессы. Ему оставалось только, скрѣпя сердце, мнѣ повиноваться. Я дошел до такой дерзости, что пригрозил застрѣлить его, если у нас начнется погром. Решительные шаги мои возъимѣли успѣх. Все утихомирилось. Погром был избѣгнут, а на слѣдующiйдень прекратилась и всеобщая забастовка.

Я считаю долгом оговориться, что в этот перiод губернатором нашим был уже не В.Ф. Трепов, который, разумѣется ни в одном из крымских городов погрома не допустил бы. Он был уже в С.-Петербурге членом Государственного Совѣта.

Таврическим губернатором был тогда Е. Н. Волков[1], человѣк безвольный, недалекiй и типичный черносотенец.

Наглядным показателем его отношенiя к погромам было его совершенно безучастное присутствiе на улицѣ у губернаторскаго дома, гдѣ на его глазах толпа безнаказанно свирѣпствовала и убивала. Он пальцем не пошевелил для прекращенiя буйства.

У меня и понынѣ хранится покрытый многочисленными подписями благодарственный адрес Еврейскаго Общества, поднесенный мнѣ через нѣсколько дней по успокоенiи города.

Не успокоился только исправник Михайли. Обозленный, что я сорвал его провокаторскiе планы, он рѣшил жестоко мнѣ отомстить.

Месть свою он осуществил в нѣсколько прiемов, сначала в бытность мою членом Управы, а позже уже и во время нахожденiя моего в должности городского Головы.

Я разскажу пока о первом случаѣ, происшедшем спустя двѣ недѣли послѣ памятнаго дня.

Я и Михайли, каждый по своей должности, участвовали на заседаниях воинскаго присутствiя при наборѣ солдат.

Засѣданiя эти происходили под предсѣдательством предводителя дворянства, при обязательном участiи воинскаго начальника, исправника, члена городской управы и двух врачей /военнаго и городового/.

Во время перерыва на одном из таких засѣданiй и исправник вдруг обращается ко мнѣ. «Семен Сергѣевич, в нашей тюрьмѣ нѣт иконы, и это очень печально. Я бы просил вас, как члена Управы, озаботиться прiобрѣтенiем таковой».

– Хорошо. Я доложу Управѣ о Вашей просьбѣ. Да, кстати, скажите, какой приблизительно расход на это потребуется.

– Да что там за расход, достаточно вѣдь и маленькой иконы, ну, рублей в 25 – 30 что ли.

– Если рѣчь идет о такой небольшой суммѣ, то я беру на свою отвѣтственность этот расход. Вы, пожалуйста, прiобрѣтите икону и пошлите в Управу счет. Он будет оплачен.

В разговор этот неожиданно вмѣшивается городовой врач Антонов[2], и обращаясь к Михайли, говорит:

            – Да зачѣм же покупать икону. Вы просто обратитесь к гимназическому священнику, отцу Василiю. Ему при постройкѣ гимназической церкви пожертвовали такую массу икон, что он буквально не знает куда их помѣстить и конечно охотно уступит вам одну для тюрьмы.

– Ладно, я так и сдѣлаю, – отвечаѣт Михайли.

 Проходит недѣля и ко мнѣ в Управу является от исправника столяр со счетом в 350 рублей «за кiот для тюремной иконы». Ничего не понимая, я возвращаю столяра и прошу передать Михайли, что тут очевидно какое-то недоразумдѣнiе, ибо я никого на такой расход не уполномачивал и что я с ним по этому поводу поговорю. Столяр является в полицейское управленiе и в присутствiи помощника исправника и пристава передает исправнику мой отвѣт. Тот разсвирѣпѣл и начал орать: «Ах вот как: Дуван, значит, слова но держит, ну хорошо. Г-н пристав, составьте сейчас-же подписной лист, обойдите весь город и, заявив всѣм, что Дуван, караим, не желает платать за икону, которую он, как член Управы обязался оплатить, Вы собираете частныя пожертвованiя для покрытiя этого счета».

Пристав немедля приступает к исполненiю приказанiя начальства… Ничего этого не зная, я захожу вечером в городской сквер, и первый встрѣтившiйся там знакомый набрасывается на меня: «В чем дѣло, Семен Сергѣевич? Почему вы не оплатили расхода на икону, и пристав теперь собирает пожертвованiя, а исправник в клубѣ рвет и мечет, разсказывая всѣм о вашем поступкѣ. Я и сам внес один рубль приставу».

Я не успѣл опомниться от удивленiя, как в этот момент подходит к нам доктор Антонов, хохочет, услышав заявленiе моего собесѣдника, и говорит ему: «Вот так курьезная исторiя. Знаете вы в чем дѣло? В перерывѣ на одном из засѣданiй воинскаго присуствiя Михайли просит Семена Сергѣевича, как члена Управы, озаботиться прiобрѣтенiем для тюрьмы маленькой иконы стоимостью в 25 – 30 рублей. Вотвѣт на это Семен Сергѣевич просит исправника купить желаемую икону и прислать счет для уплаты в Управу. Я же посовѣтовал Михайли не покупать, а попросить, чтоб отец Василий уступил ему одну из многих икон, оставшихся от пожертвованных на гимназическую церковь. Вот Михайли выбрал среди них самую большую, почти в сажень величиной и заказал для нея дорогой кiот, в 10 раз превышающiй сумму, ассигнованную по его же указанiю. Естественно, что Управа отказывается оплатить такой счет. Поэтому Михайли и затѣял этот сбор пожертвованiй».

Таким образом, совершенно не подозревая всѣх последствiй своего разсказа, Антонов наивно засвидѣтельствовал перед моим прiятелем, как в дѣйствительности все произошло.

Надо замѣтить, что полицейскiй врач Антонов являлся образцом классической глупости, формализма и черносотенства[3]. На меня он смотрѣл свысока и вмѣстѣ с Михайли являлся ярым моим противником.

Но об этом еще рѣчь впереди. А пока я продолжаю свой разсказ.

Зашел я в клуб, и там десяток лиц тоже окружили меня с вопросами по поводу негодованiя только что ушедшаго исправника. Я на другой же день послал ему оффицiальное письмо, требуя, чтобы он немедленно отменил свое распоряжение о пожертвованiях и публично со мною объяснился. «В противном случаѣ, – писал я, – если до завтра требованiе мое не будет исполнено, я привлеку вас к судебной ответственности за клевету».

Отвѣта на это письмо я не получил и подал городскому судьѣ жалобу на исправника и пристава.

Такая «дерзость» произвела повсюду впечатлѣнiе разорвавшейся бомбы. Как? – обвинять полицiю в клеветѣ?! Подавать на нее в суд?! Такого случая тогдашняя Россiя еще не знала.

Город и губернiя заволновались. Цѣлыми группами приходили ко мнѣ доброжелатели отговаривать от «безумнаго шага». Сам губернатор /Волков/ примчался из Симферополя, чтобы «воздействовать» на меня своим авторитетом.

Добрым согражданам не трудно было доказать, что тут не только защита моего добраго имени, но и опасенiе крупных безпорядков, ибо провокацiя исправника, мотивировавшаго свой поступок тѣм, что Дуван караим, могла легко вызвать настоящiй погром.

Не поколебали моего рѣшенiя ни увѣщеванiя губернатора, ни плохо скрытая угроза его.

– Что это вы затѣяли, С.С.? Я полагаю, что вы напрасно на исправника обиделись. Ясно, что тут недоразумѣнiе. Подумали ли вы о том, что судебный процесс против представителя полицейской власти, помимо обращенiя к начальнику губернiи, может непрiятно отразиться и на вашей личной карьерѣ? Наконец вам бы слѣдовало стать выше мелочного самолюбiя, если даже таковое данным случаем и задѣто. А я, со своей стороны, укажу исправнику на его излишнюю горячность и опрометчивость. Я настоятельно рекомендую вам дѣло это прекратить и попросту протянуть руку исправнику. Я полагаю, да вѣроятно и многiе согласятся с тѣм, что кто первый протянет руку, тот и будет прав.

– Никак нѣт, Ваше Превосходительство, доказывать таким способом правоту свою я рѣшительно отказываюсь, ибо добрым именем своим я дорожу больше, чѣм любой карьерой. Дѣло зашло далеко. Клевета исправника приняла слишком широкую огласку. Только публичным судом я могу показать обществу, гдѣ истина. Простите меня, но послѣдовать авторитетным указанiям Вашим я не нахожу, к сожалѣнiю, возможным.

Так Волков и отъѣхал не солоно хлебавши. Я же, не теряя времени, принялся за подготовку матерiалов для вѣрнаго выигрыша в судѣ.

Наиболѣе трудная задача заключалась в обезпеченiи надежными свидетелями. Ведь дело шло о показанiях против полицiи и трудно было разсчитывать, чтобы у обывателей хватило гражданскаго мужества правдиво изобличить начальство. Я начал с того, что вмѣстѣ с одним прiятелем обошел ряд лавок, по преимуществу греческих. Приходим в первоклассный гастрономическiй магазин Панаiотова /гласнаго думы/.

– Здравствуйте Афанасiй Иванович, что у вас новенькаго?

– Цесть имѣем кланяться. С.С., вот полуцили свѣзiй икру. Замѣцательная самая /шамая/, незинскiй агурчик, удѣльный вино, кiевскiй варенье и т.д.

Попросив отпустить его мнѣ кое-что из названных деликатесов, я, с безразличным видом, продолжаю:

– А что А.И., вы тоже вѣроятно подписались при сборѣ пожертвованiй на икону?»

– Ах, С. С. Цто зе подѣлаесь, когда приходит господин пристав, по приказанiю исправника, рази мы мозем отказать. Вы знаете, как мы вас увазаем и никогда не подумаем, цто вы не дерзали слово, ну а кто пойдет против полицiя?

– Ну само собою разумеется, да я вовсе и не в претензiи на тѣх, кто подписался. Кстати, нѣт ли у вас еще хорошаго шоколада?

– Как зи, как зи, вцера еще полуцили «ииньон» Крафта и свѣзiй коробки от Пока из Харькова.

И я, и сопутствущiй мнѣ прiятель, купив сладостей, дружески распрощались с любезнѣйшим Афанасiем Ивановичем.

Ту же сцену мы разыграли и в лавках Евангелиди, Василькiоти и других.

Я был вполнѣ удовлетворен тѣм, что каждый из этих свидѣтелей чистосердечно подтвердил в присутствiи третьяго лица и факт сбора, и несомнѣнно клеветническiй характер заявленiй пристава.

Затѣм я пригласил из Симферополя молодого, талантливаго адвоката Лебединскаго для защиты моих интересов на судѣ.

Человѣк болѣе чѣм либеральных взглядов, он с радостью ухватился за возможность участiя в столь рѣдком и пикантном процессѣ, как выступленѣе против полицiи…

Настал день разбора дѣла у городского судьи. Весь город в волненiи. Камера суда переполнена публикой. На улицѣ огромная толпа, состоящая, главным образом, из рабочих, средних обывателей и аристократiи обоего пола, коим не удалось проникнуть в камеру.

Судья оглашает обвинительный акт и начинает допрос свидѣтелей. Первым вызывается д-р Антонов.

– Разскажите, свидетель, что Вы знаете по этому дѣлу.

Антонов путается, сбивается и, наконец овладѣв собою, развязно заявляет:

– Да что же, г-н судья, дѣло выѣденнаго яйца не стоит. Оба: и исправник, и член управы, просто не поняли друг друга, вот и все. Мнѣ совершенно непонятно почему Сем. Серг. мог обидеться.

– Да вѣдь вы же присутствовали при их разговоре?

– Присутствовал…

Я обращаюсь к судьѣ с просьбой допросить свидѣтеля Туршу, при встрече с которым в городском саду д-р Антонов иначе описывал все происшедшее.

Антонов хлопает себя по лбу:

– Ага, теперь я понял, почему тогда С.С. так подробно переспрашивал меня в саду.

– Поздно поняли, – заявляю я.

Антонов багровѣет. Туршу повторяет всю картину, как ее изображал Антонов. Послѣднiй оплеван.

Вызываются поочередно остальные свидѣтели: Панаiотов, Василькiоти и другiе. Они мнутся, бормочут что-то непонятное, Я прошу судью допросить их под присягой, добавив, что и они при третьем лицѣ ясно подтвердили факт клеветы.

В общем всѣ доказательства ея, по выслушанiи свидѣтелей, ярко обрисовываются.

Мой молодой защитник произносит громовую рѣчь, превратив несчастных полицейских в порошок. Защитник Михайли – Луцкiй /караим/ весьма слабо и неубѣдительно выгораживает исправника. Городской судья торжественно провозглашает: «Прошу встать. По Указу Его Импер. Велич. и на основанiи статей таких-то Свода Законов, Исправник Михайли приговаривается к тюремному заключенiю на 3 мѣсяца и пристав на 2 мѣсяца…».

Трудно передать, что произошло за этим. Бурные аплодисменты присутствовавших в камерѣ. Неистовое «ура» с улицы толпы, услышавшей через открытые окна рѣшенiе суда.

Не успѣл я выйти, как меня буквально подняли на плечи. Пожимают руки. Дико вопят, особенно рабочiе и мелкiй люд.

«Браво, г. Дуван, молодец Дуван, не испугался полицiи, так им и слѣдует!». Это принимало уже прямо революцiонный характер и, вспомнив губернаторскiя предупрежденiя, я, признаться, немного струсил.


[1] Евгений Николаевич Волков (1864 – 1933) – русский государственный деятель, Таврический губернатор (1905 – 1906), генерал-лейтенант (1913).

[2] К.А. Антонов (? – 1918) – городской врач. Неоднократно избирался гласным городской думы. Убит во время «красного десанта» в Евпатории революционно настроенными моряками из Севастополя 15–18.01.1918 г.

[3] Трудно сказать, чем вызвано крайне негативное отношение С. Дувана к К. Антонову, но ни в глупости, ни в черносотенстве его обвинить никак нельзя.


[1] Идея строительства нового здания тюрьмы в Евпатории принадлежала крымскому губернатору М.П. Лазареву. В 1900 г. городская дума приняла предложение губернатора. Здание было построено на пересечении улиц Вокзальной (ныне Д.Ульянова) и Вольной. В 1931 г. реконструировано под трикотажную фабрику. Фабрика была взорвана немцами при отступлении из города в 1944 г.

[2] Шкара – решёетка для приготовления рыбы, как и название рыбы, приготовленной  на решётке.

[3] Городской сквер у моря (ныне сквер им. Д.Караева), до революции именуемый городским бульваром, был создан по проекту архитектора А. Л. Генриха. Работы по его созданию велись в течение 3-х лет и были завершены к концу 1897 г. Приёмка работ осуществлена городской комиссией, состоящей из членов городской управы и гласных городской думы, по инициативе которой и создавался бульвар. В дальнейшем его благоустройство продолжилось не без участия С. Дувана в бытность его Городским Головой. Организация выступлений симфонических и духовых оркестров – в немалой степени заслуга С. Дувана.

[4] Такое мнение характерно для многих отечественных и зарубежных публицистов. Большинство еврейских погромов прошли в России в 1903 – 1905 гг. Союз Русского народа был создан в конце ноября 1905 г., и к организации и проведению погромов в указанный период отношения не имел.

[5] Мелитополь находится за пределами Крыма, входил в Таврическую губернию.

[6]  Причина того, что в Евпатории не было еврейских погромов кроется, прежде всего, в сложившейся на протяжении десятилетий атмосфере толерантности в межнациональных отношениях в городе. К тому же, Евпатория не единственный город в Крыму, где еврейских погромов не было.

[7] Автор заблуждается – Русско-Японская война закончилась 26 августа 1905 г.

Часть 3 здесь.

Все части здесь.

Юности свет

Валентина Николаева (Чалборю)

Почти в каждом доме найдётся какая-нибудь вещица, которая хранит память о прошлом семьи. Дедушкино «вечное перо», дядина трубка, вышитый мамой платочек… Они иногда попадаются нам на глаза, мы слышим их тихий невнятный шёпот, в который обычно некогда вслушиваться. Но приходит время, и мы понимаем, как необходим, как важен нам их рассказ, чтобы двигаться дальше.

В нашей семье много лет хранится старинный красный кисетик с кистями из тонкой шерсти. Он был подарен юной Стеше Чалборю, моей будущей бабушке, в начале 1920-х годов в Евпатории. Я помню его всю свою жизнь, и он всегда ассоциировался с бабушкиной юностью, её воспоминаниями и с Евпаторией, в которой много лет жила семья Чалборю.

Памятный кисет

Фамилия Чалборю складывается из двух именных основ: чал – серый, седой и 6ôpÿ, бёрю, бэри – волк[1]. Подобные фамилии, производные от названий птиц, растений, зверей, очень древние, так как они восходят к временам, когда считалось, что каждому роду покровительствует какое-либо животное[2]. Волк являлся одним из священных животных, а древние тюрки считали его своим покровителем. Имена и фамилии со значением Волк встречаются в древней Руси, Болгарии, Германии. М. Яковлев и М. Чореф в статье «Эски-Керменская волчица» сообщают: «В старину у монгольских правителей были военачальники и телохранители – тюрки. Их называли «фули» или «бори» – волки. У потомков древних тюрков – крымских караимов – до сих пор существует фамилия «Борю» – волк»[3].

Усадьба Чалборю, Джуфт-Кале

В книге А. И. Полканова «Крымские караимы» фамилия Чалборю определяется как тюркская[4]. Научные исследования разных лет позволяют выявить её антропонимику. Как любезно сообщила мне А. Ю. Полканова, — автор книги «Антропонимы крымских караимов. Справочник фамилий и имён»[5], имеется несколько вариантов написания: Чал-борю, Чалбары, Чалбери, Чалбири, Чалбори, Чал-бури, Чалбору, Чалборю, Челборю.

Итак, Борю вопросов не вызывает, а что же Чал? Какое из двух толкований правильнее – серый или седой? Серый волк или Седой волк? Вряд ли мы найдём однозначный ответ на этот вопрос. Оба значения имеют право на существование. Но мне кажется, что вернее будет – Седой волк. Седина признак зрелости и мудрости, поэтому Седой волк – зверь мудрый и сильный. И ещё один, возможно косвенный, аргумент: в нашей семье из поколения в поколение передаётся ранняя седина.

Дорогой памятью о древнем роде для меня, как потомка, является Усадьба Чалборю, сохранившаяся в родовом гнезде крымских караимов – Джуфт Кале[6]. Расположена она на главной улице «нового города», где когда-то «находились лучшие здания». Не без труда мне удалось разыскать полное имя её владельца: Чалборю-Шебети-Ака, которое приводит С. М. Шапшал[7]. В 1910‑х гг. фасад усадьбы попал в объектив «поэта крымского пейзажа» фотографа-художника В. Н. Сокорнова. Фамилия Чалборю присутствует в списке крымских «садовладельцев караев на конец XIX – начало XX века»[8].

По женской линии в нашем роду проходит фамилия Асаба, что в переводе означает наследник, а в песнях иногда встречается как милый[9].

Семья Чалборю-Асаба

Сохранился единственный семейный снимок, сделанный в Евпатории летом 1902 г. На нём представлены три поколения семьи. В центре сидит, скорее всего, старейшина рода – Чалборю (урождённая Ефет) Сымыт Моисеевна. Она держит на коленях внучку – маленькую Стешу (Эстер) – мою будущую бабушку. Слева сидит мама Стеши, моя прабабушка, – Евгения (Хавива, Авива) Яковлевна Чалборю (урождённая Асаба). Её муж – Юфуда Шабетаевич Чалборю – мой прадедушка, сидит справа и бережно придерживает старшего сына Сеню (Шабетая Юфудовича). Рядом с Евгенией Яковлевной стоит молодой человек, помеченный на снимке как брат. Это или Моисей Шабетаевич Чалборю, или Авраам Яковлевич Асаба.

Сымыт Моисеевна Ефет была дочерью духовника. Её отец Моисей (Моше) Тохтамышевич Ефет являлся шамашом при большой евпаторийской кенаса. Известно, что он принимал участие в организации перевозки мрамора для памятника Александру I во дворе евпаторийских кенаса. 10 июня 1863 года Симит Моисеевна вышла замуж за перекопского мещанина Шабетая Юфудовича Чалборю в Евпатории. В этом браке был рождён Юфуда Шебетаевич Чалборю, чей прекрасный поясной портрет, является одним из самых ранних фотоснимков в нашем семейном архиве. Таким его запечатлел в конце XIX века петербургский фотограф Р. Шарль в ателье на Невском пр., д. 78. Нетрудно догадаться, что жил и работал Юфуда Чалборю в Петербурге. Туда и привёз он после свадьбы свою жену – Авиву, дочь участника Крымской войны Якова Авраамовича Асаба, родившуюся в Симферополе в 1872 г.

Юфуда Шебетаевич Чалборю. С.-Петербург. 1890-е гг.

Деятельность Юфуды Шабетаевича, как я предполагаю, была связана с коммерцией, с портом, с таможней. Он был добрым и заботливым отцом, обеспечивал большую семью. Всё молодое поколение Чалборю появилось на свет в Санкт-Петербурге – Сеня (Шабетай) – в январе 1900 г., Стеша (Эстер) – в июне 1901 г. и Яша – в июне 1903 г. Имена сыновей указывают на традицию почитания своих предков: старший сын был наречён именем Шабетай в честь деда по отцу, младший сын – Яковом – в честь деда по матери, дочь Эстер – в честь бабушки по маминой линии. Всех троих детей запечатлел в своём ателье петербургский фотограф А. М. Лежонов.

Слева направо: Чалборю Сеня, Стеша, Яков. С.-Петербург, 1909

О рождении моей бабушки, Эстер Чалборю, свидетельствует выписка за подписью Киевского Караимского Старшего Газзана И. И. Султанского (1851–1922), известного караимского учёного и проповедника. Там указано, что в метрической книге Киевского Караимского молитвенного дома о родившихся караимах за 1901 г. за № 7 записан акт следующего содержания: «Тысяча девятьсот перваго года Июня тринадцатого дня в С.Петербурге у Перекопского мещанина Юфуда Шабетаевича Чалборю и законной жены его Хавивы Яковлевны родилась дочь, нареченная «Эстер». В чем подписью и приложением своей печати удостоверяю Мая 31 го дня 1902 года город Киев».

В Евпатории семья жила в старой части города, в одном из караимских кварталов — на Пролётной улице, в доме солепромышленника Неймана (ныне ул. Просмушкиных, 30), в нескольких минутах ходьбы от комплекса Караимских кенаса. До моря было совсем недалеко… «Когда бывала в Евпатории обязательно проходила по б. Пролётной, посмотреть на дом, в котором ты жила, вспоминала нашу юность», – так пишет в одном из своих писем бабушкина близкая подруга с гимназических лет Шура Заруднева.

Этот дом сохранился до наших дней. Его белоснежный фасад украшают хорошо различимые пилястры с каннелюрами, декоративный фриз, розетка и оконные наличники с солярными знаками в дугообразных навершиях. Внешний угол дома оформлен рустом. В 1960-х гг. здесь ещё проживали сёстры Нейман. Во время отпуска у них останавливалась наша родственница. «Мне хорошо у Нейманов, – писала она, – Стира Вениаминовна и Сара Вениаминовна очень хорошие и приветливые», а о Евпатории было сказано: «Здесь очень хорошо».

В том же доме Неймана жила семья брата Евгении Яковлевны Авраама Яковлевича Асаба – его жена Бикенеш Соломоновна и дети Давид и Авраам.  А совсем недалеко, на Купеческой 16 (ныне ул. Красноармейская), в собственном доме жил брат главы семейства Чалборю – Моисей Шабетаевич с женой Гулеф Моисеевной (урождённая Кара).

Сеня Чалборю в гимназической форме. Евпатория, 1917

Двое из трёх детей семейства Чалборю учились в евпаторийских казённых гимназиях: в женской — моя бабушка Стеша (Эстер), в мужской – её старший брат Сеня (Шабетай), а младший брат Яша учился в Александровском караимском духовном училище. Плата за обучение в гимназиях не взималась, так как семья имела освобождение от неё «на основании ВЫСОЧАЙШЕ дарованных милостей потомкам защитников г. Севастополя». В архиве сохранилось свидетельство, выданное в 1856 г. севастопольскому мещанину Якову Асабе, что он «оказывал услуги по защите г. Севастополя, за что объявлено ему, в числе прочих лиц, ВЫСОЧАЙШЕЕ благоволение, потому он, Асаба, на основании приказа ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА Генерал Адмирала от 5 Декабря 1855 г. за № 1427, награждён серебряной медалью, установленной за защиту Севастополя, на георгиевской ленте для ношения в петлице…»[10].

Подтверждение бесплатного обучения в гимназии Сени (Шабетая) Чалборю я обнаружила в книге Э. И. Лебедевой «Крымская война и караимы»: «За 1916 год по Евпаторийской мужской гимназии приводятся следующие данные об освобождении от платы за обучение как потомков участников обороны Севастополя следующих учащихся: 1. Симу Пенбек – приготовительный класс; 2. Бераху Микей – первый класс; 3. Симу Рофе – 3 класс; 4. Юфуду Челеби – 4 класс; 5. Илью Микей – 4 класс; 6. Якова Рофе – 5 класс; 7. Шабетая Чалборю[1] – 5 класс; 8. Илью Микей – 6 класс»[11].

Сеня (Шабетай) Чалборю, 1926

Дореволюционная мирная Евпатория была одним из ярких и светлых воспоминаний бабушки и её подруг. В их памяти сохранилось много тёплых и трогательных эпизодов. «Стешенька! Помнишь, как мы после уроков вылетали из гимназии, конечно, в младших классах?», – читаю я в одном из писем бабушкиной подруги Шурочки Зарудневой. Тогда зародилась их крепкая верная дружба – настоящая, на всю жизнь. В то время начальницей женской гимназии была графиня Луиза Яковлевна Мамуна, а председателем педагогического совета – действительный статский советник Алексей Кузьмич Самко, он же являлся директором мужской гимназии.

Стеша Чалборю

Эстер – Стеша – Стефочка – Стела (Звезда), как её называли в близком окружении, была необыкновенно красивой, «золотоволосой беляночкой… доброй и кроткой», – так писала Катя Мамуна. Имела «голубые глазки и изумительный цвет лица», – вспоминала Шура Заруднева. Бабушкины глазки василькового цвета помню и я.

Стеша Чалборю и Валентина Вальденберг. Евпатория, 1922

Талантливая от природы, она обладала абсолютным музыкальным слухом и великолепным голосом (колоратурное сопрано). Много раз принимала участие в гимназических и благотворительных концертах. Перед выступлениями всегда сильно волновалась, и ничего не могла с этим поделать. Бабушка неоднократно рассказывала об одном памятном эпизоде. Она принимала участие в каком-то концерте (кажется, он проходил в Евпаторийском городском театре). Ею был исполнен романс или ария из оперы. При этом присутствовал Александр Вертинский, который после выступления юной Стеши в знак восхищения и благодарности преподнёс ей коробку конфет. К сожалению, я не знаю, когда это произошло, но в биографии Александра Вертинского есть упоминание о его концерте на сцене Евпаторийского театра, состоявшемся 26 декабря 1917 г.

Шурочка (Александра Адриановна) Заруднева – в замужестве Сургайло. 1968

Картину той жизни помогают восстановить письма от близких бабушкиных подруг по гимназии, в первую очередь от самой преданной и верной Шурочки (Александры Адриановны) Зарудневой – в замужестве Сургайло, Нюры (Анны Ильиничны) Туршу – в замужестве Мичри, Софьи Ильиничны Чавке (бабушка была в родстве с этими двумя семействами), Екатерины Владимировны Мамуна (в замужестве Рихтер) – сестры Николая Владимировича Мамуны и многих других. Подружки часто встречались в кондитерской А. В. Заруднева, которая располагалась на Лазаревской улице в доме Нахшунова. Там всегда имелись «свежия печения, пирожныя, конфекты, а также хлеб всех сортов».

Стеша Чалборю. Евпатория, 1923

В письмах Шурочки (она долгие годы после Евпатории жила в Симферополе на ул. Фрунзе), написанных ровным, красивым почерком, таких колоритных, ярких, очень живых и задорных встречаются и другие имена общих друзей и знакомых — караев, русских, греков: Миша Туршу (в юности его звали Мосей), его сестра Вера Туршу (эмигрировала в Австралию, имела двух дочерей), Мура Сердечная (у них была кондитерская против рынка в Евпатории), Тамара Мамуна, Баккал Стира (Стелла), Стеша (Эльвира) Шишман, Ольга Сербинова, Лиза Маныч, Маня Драбкина, Нока Вальденберг, Полянкеры младшие, Борис Заруднев(младший брат Шурочки), Пезе-де-Корваль. Шура Заруднева тесно дружила с Шурой (Александрой) Ефет — в замужестве Туршу, которая также проживала в Симферополе и моей бабушке Стеше приходилась троюродной сестрой (по их общей прабабушке). Шура Ефет была дочерью Моисея Марковича Ефета, известного в Евпатории врача, общественного деятеля, занимавшего пост городского головы в 1913–1915 гг. Она состояла в браке с Мишей (Моисеем Ильичом) Туршу. В постоянной переписке с бабушкой, была Нюра Туршу – родная сестра Моисея Ильича. В молодости она считала себя очень похожей на актрису Веру Холодную. Сохранилось её красивое фото в шляпке в этом образе.

Нюра (Анна Ильинична) Туршу – в замужестве Мичри. Евпатория, 1919

Мирные годы в Евпатории сменились годами беспощадных потрясений, коснувшихся каждой семьи, исключению здесь не было места. В ноябре 1920 г. Красная армия заняла Крым. Началась другая жизнь. Но молодость есть молодость, ей свойственны и оптимизм, и озорство. Шурочка Заруднева с улыбкой вспоминала в письме: «Были два Мамуна [Коля и Слава], Мих. Погоржельский, Сергей Бендебери и мы — в то время неизменная тройка Валя [Валя Вальденберг], ты и я. Встречали у тебя 1922 год. Твои все ушли, мы сами хозяйничали. Мальчики накормили кота селёдкой и дали запить самогоном. Вспомни, что он вытворял. Едва поймали его и заперли в кладовке». Не тогда ли Коля Мамуна подарил Стеше Чалборю тот самый красный кисетик, с которого начался мой рассказ?

Александра Заруднева

Наступивший 1922 год стал трагическим для Крыма – на полуострове свирепствовал голод. Одной из его жертв стал глава семейства Чалборю – Юфуда Шабетаевич. С конца августа бабушка начала работать сотрудницей канцелярии в Управлении Каркинитской Артгруппы Береговых Батарей. Текст из выданного удостоверения гласит, что она «была освобождена от уплаты квартирного налога как лицо получающее содержание по строевому тарифу». В выданной ей аттестации, которую отличает характерная стилистика того времени, читаем: «обязанности исполняла добросовестно и аккуратно. Обладает хорошим почерком и умеет работать на машинке. Трудолюбива, от работы не отказывается. Характер покладистый и скромный. Особых капризов и претензий за время службы не наблюдалось, почему коллективная работа протекала без перебоев». В 1927 г. Стеша застаёт в Евпатории Крымское землетрясение.

Яков Чалборю. Евпатория, против «Дюльбера», у купальни, 1926

Осенью 1927 г. (или весной следующего) они с мамой переезжают в Ленинград. Там с 1922 г. живёт младший брат Яша. Он работает и может поддержать семью. 18 сентября 1928 г. трагически погибает Евгения Яковлевна Чалборю (1872–1928). 23 сентября, в воскресенье, она была погребена на Преображенском (Караимском) кладбище. Её, свою маму, бабушка Стеша часто вспоминала, рассказывала, как она великолепно готовила, а дочери говорила, что та ещё успеет этому научиться. Евгения Яковлевна была доброй и нежной мамой. В одном из писем Шурочка Заруднева писала, что вместе с Шурой Ефет, они «часто вспоминали Евпаторию своей молодости, вспоминали, Стешенька, твоих родителей, особенно маму, я её очень любила».

Юфуда Шебетаевич Чалборю. С.-Петербург. 1890-е гг.

Шли годы, каждый из Чалборю устраивал свою жизнь. Стеша брала уроки вокала у педагога из Ленинградской консерватории, но вскоре вынуждена была от них отказаться. Та стала на свой вкус и манер менять, а по сути, портить, голос, от природы уже так красиво поставленный. Она хорошо играла на фортепиано, балалайке и благодаря абсолютному музыкальному слуху могла без нот сыграть любое произведение, и некоторое время работала аккомпаниатором. В конце июня 1933 г. у Стеши родилась дочь Евгения, названная так в честь своей бабушки и ставшая позже моей мамой. До начала Великой Отечественной войны семья проживала на Пушкинской улице. После эвакуации и возвращения в Ленинград бабушка работала в различных учреждениях, а выйдя на пенсию, она с особой нежностью, теплотой, искренностью и заботой всё свое время посвящала мне — своей внучке. Часто делилась юношескими воспоминаниями о родных и друзьях. Помнится, говорила, что кто-то из её старших родственниц ещё в XIX веке совершил паломничество в Иерусалим. Бабушка много читала: предпочтение отдавала военным мемуарам, хотя «Повесть о Ходже Насреддине» Леонида Соловьева в нашем доме занимала особое место. Любовь к музыке, театру, особенно музыкальному, она пронесла через всю жизнь. С первой услышанной ноты могла определить дар исполнителя — есть он или нет. На сцене Театра оперы и балета им. С. М. Кирова (ныне Мариинского) видела всю блистательную балетную плеяду тех лет. Из дирижёров особо отмечала Юрия Темирканова и Максима Шостаковича. С удовольствием смотрела музыкальные и драматические постановки Ленинградского телевидения. Из любимых блюд бабушки я помню суп из баранины с ушками, катламу, болгарскую брынзу (предварительно замоченную в воде) с чаем и белым батоном, кизиловое варенье, подсолнечную халву, греческие маслины. Любимыми цветами были левкои, душистый табак и настурции. В мае 1981 г. бабушка Стеша скончалась у меня на руках, не дожив до своего 80-летия менее месяца.

Яков Чалборю, 1923

У дяди Яши (Якова Фёдоровича Чалборю), как и у его сестры, от природы был красивый голос, в юности он любил изображать Ленского и очень хорошо пел его арию. Был дружен с караимом Микеем (имени я, к сожалению, не знаю). Ещё до войны, в 1939 г., дядя окончил Ленинградский инженерно-экономический институт им. В. М. Молотова и получил квалификацию инженер-экономист-энергетик. Яков Фёдорович обладал широкой эрудицией, увлекался журналистикой: был автором ряда публикаций в многотиражной газете «Ворошиловец» при Ленинградском заводе № 174 им. К. Е. Ворошилова, где работал экономистом. Когда началась война, не дожидаясь призыва, пошёл записываться добровольцем, но из-за сильной близорукости получил отказ. По этой же причине не был взят и в ополчение. В первую блокадную зиму заболел дистрофией и цингой. В сентябре 1942 г. был эвакуирован в Казахстан, затем в Москву. После прорыва блокады Яков Фёдорович вернулся в Ленинград. С 1943 по 1944 год работал руководителем группы на заводе № 624 им. В. В. Куйбышева (Ленинградский карбюраторно-арматурный завод). В дальнейшем его жизнь была связана с крупными проектными институтами. С 1955 г. Яков Фёдорович работал в Гипроспецгаз в должности руководителя группы информации, вплоть до своего выхода на пенсию в 1965 г. Скончался Яков Фёдорович Чалборю в июне 1966 г.

О судьбе старшего из детей Чалборю — Сени мне известно совсем немного. Он успешно окончил евпаторийскую мужскую гимназию в 1920 г. Сохранились фотографии, где Сеня позирует в форме учащегося. На пряжке пояса и на фуражке можно разглядеть эмблему учебного заведения: «Е.Г.», т. е. «Евпаторийская Гимназия». У него были какие-то проблемы со здоровьем. Кроме того, Сеня получил ранение, но при каких обстоятельствах, я не знаю. По крайней мере, до 1927 г. он с женой Натальей жил в Евпатории. Была фотография, где они запечатлены вместе. Однако снимок кто-то разрезал, поэтому облик его жены мне неизвестен. На обороте остались дата 20.XII.1926 и часть дарственной надписи, которая обрывается на слове: «Вспоминайте…».

Евгения Борисовна Николаева (урожд. Чалборю) с дочерью Валентиной. Ленинград, 1965

Моя мама Евгения Борисовна Чалборю работала в системе гражданской авиации. Сначала в единственном на тот момент в Ленинграде международном аэропорту (с детства хорошо помню тенистую аллею, ведущую к его старому зданию, построенному в 1951 г.), позднее — в Центральном агентстве воздушных сообщений «Аэрофлот», что долгие годы располагалось в величественном здании на Невском проспекте, д. 7/9. За многолетний и добросовестный труд она была награждена медалью «Ветеран труда». Мама была очень красивая, с правильными чертами лица, серыми выразительными с паволокой глазами, обладала независимым и сильным характером, в то же время была добрым и ранимым человеком. От природы обладала интуитивным, аналитическим складом ума, творческими способностями: она прекрасно рисовала и оставила мне коллекцию небольших по формату эскизных набросков с натуры и рисунков, сюжеты которых черпала из своей фантазии. Мамы не стало осенью 1997 г. Это была очень тяжёлая потеря не только самого близкого мне человека, но и большого друга.

Мой отец, Владимир Сергеевич Николаев, — художник-реставратор монументальной и станковой живописи, член Союза художников России, он блокадник, у него много наград, среди которых золотой знак «Почётный реставратор Санкт-Петербурга» и золотая медаль Союза художников России «Духовность, Традиции, Мастерство».

Семья Чавке: Илья Маркович, Рива Семёновна и их дети – Марк и Софья. Евпатория, 1914

Долгие годы наша семья поддерживала родственные связи (троюродное родство) с семейством Чавке. Марк Ильич Чавке (1908–1975), статный, величественный и его жена Александра Алексеевна Межевая, высокая и стройная, под стать своему мужу, проживали в Ленинграде в районе Лесотехнической академии. Это были очень интеллигентные, добрые и гостеприимные люди. Дядя Марк был коммерческим директором на заводе медицинской техники «Красногвардеец» (ныне ОАО «Красногвардеец»).

Софья Чавке

В Москве проживали Софья Ильинична Чавке (1910–1990), родная сестра Марка, её сын Илья Михайлович (1945–1991) со своей семьей. Люблю и помню их доброту, и, особенно, такую родную, очень энергичную маленькую тётю Сонечку, её незабываемые чебуреки и любовь к аромату духов «Красная Москва».

Марк Чавке

Моя жизнь, потомка фамилий Чалборю и Асаба, самым тесным образом связана с Ленинградом — Санкт-Петербургом. Здесь я родилась, окончила Ленинградский государственный университет, Академический институт живописи, скульптуры и архитектуры им. И. Е. Репина (Академия художеств), аспирантуру при СПбГУ. Успешно занимаюсь научно-исследовательской работой в области искусствоведения.

Валентина Николаева (Чалборю)

В этой работе мне активно помогает муж – Андрей Сергеевич Захаров, инженер-кораблестроитель, кандидат технических наук, доцент Морского технического университета (ранее Ленинградский кораблестроительный институт). Нам удалось с безупречной точностью идентифицировать лиц, изображённых на двух портретах ХVIII века из собрания Государственного Эрмитажа, восстановив их подлинные имена; вернуть из забвения одно из первых обществ личного страхования в России и показать, что историю страхования жизни в нашей стране следует вести, по крайней мере, с 70-х годов ХVIII века; выяснить причины, побудившие академика Леонарда Эйлера опубликовать в 1776 году статьи по личному страхованию; неопровержимо доказать, что знаменитая коллекция картин графа Брюля была куплена для Екатерины II не в 1769, как считалось, а в 1768 году, открыть, что она была доставлена в Россию на специально посланном за ней военном корабле – фрегате «Святой Сергий» и восстановить историю этого плавания. Результаты исследований изложены в ряде научных статей и двух монографиях. Наша семья неразрывно связана с благородными духовными ценностями и традициями, которые мы постоянно черпаем из общего прошлого русского и караимского народов.

Автор выражает сердечную благодарность академику Юрию Александровичу Полканову, Анне Юрьевне Полкановой, Ирине Михайловне Слепкан, Виктору Захаровичу Тирияки. Отдельное спасибо Сергею Игоревичу Шайтанову за исключительно ценные для меня сведения.


[1] Курсив мой. В. Николаева


[1] Караимско-русско-польский словарь. Под. ред. Баскакова Н. А., Зайончковского А., Шапшала С. М. — М.: «Русский язык», 1974. — 688 с.

[2] Лебедева Э. И. Фамилии и имена караимов. // Караимская народная энциклопедия. Т. 3. — М.: 1997. С. 245.

[3] «Караимские вести», 1995, № 20.

[4] Полканов А.И. Крымские караимы. – Бахчисарай: Б. и., 1994. С. 59.

[5] Антропонимы крымских караимов. Справочник фамилий и имён / А. Ю. Полканова. – Симферополь: ДОЛЯ, 2012. – 380 С.

[6] Крикун Е. В., Даниленко В. И. Воздушный город ДЖУФТ-КАЛЕ. Очерки архитектуры. – Симферополь: Таврида, 2005. С. 80; Кропотов В.С. Военные традиции крымских караимов. – Симферополь: Доля, 2004. С. 44.

[7] Sapszał, S. [Seraja Szapszał]. — [Kronika naukowa — Sprawozdania] // Myśl Karaimska – 1929. T. 2, z. 1, s. 39.

[8] Полканов Ю. А. Садоводы Кырк Йера. http://karai.crimea.ua/248-sadovody-kyrk-jjera.html.

[9] Караимская народная энциклопедия. Т. 3. — М.: 1997. С. 254.

[10] Известия Караимского Духовного управления, 2013 № 7 (16), г. Евпатория. С. 24.

[11] Лебедева Э. И. Крымская война и караимы. – Симферополь, 2004. С. 43.

Валентина Николаева (Чалборю), Санкт-Петербург.