И.Айвазовский и крымские караимы

215 лет тому назад, в 1817 году, в Феодосии родился самый известный художник Крыма, завоевавший мировую славу, — Иван Константинович Айвазовский. После обучения в Симферополе и Петербурге, после путешествий, художник всегда возвращался в родной город. В этом небольшом приморском городке (в конце ХIХ века здесь насчитывалось около 25 тысяч жителей), бок о бок жили крымские татары, крымские караимы, армяне… Жизненные пути И.К. Айвазовского и караев иногда пересекались. Широко известна открытка начала ХХ века с надписью «Караимский фонтан и дом, где родился Айвазовский», они располагались совсем рядом.

17 ноября 1876 года в письме к писателю, общественному и государственному деятелю  Г.А. Эзову (1835–1905), художник пишет: «Вот из Италии приходится беспокоить Вас просьбой. Как ни совестно перед Вами, но зная этих личностей, не могу им отказать в просьбе.

Недавно г. попечителем Сольским представлены двое попечителей учебных заведений г. Дуван и Тонгур, оба они вместе с тем являются членами Совета женской гимназии. Они имеют оба медали, а теперь желали бы получить св.Станислава 3-й степени… Ежели они будут удостоены этой награды, то можно ожидать от них много материальной помощи от училища, так как оба они очень богаты».

Интересно, что письмо написано во Флоренции. То ли там встретились Айвазовский, Дуван и Тонгур, или Сольский, то ли сведения из любимого Крыма художник получал оперативно даже во время дальних поездок.

В этом письме речь идёт, вероятнее всего, об Эзре Дуване (1844 -1906) — почётном гражданине Евпатории, купце II гильдии, гласном Евпаторийского Земского Собрания (почти 40 лет) и Губернского Земского Собрания (1903-1906), члене уездного Врачебного совета. Как сказал протоиерей Павел Тихвинский,  «не было ни одного просветительского и благотворительного учреждения, где бы он не был почётным членом, где бы он не приносил пользу». Э.И. Дуван состоял почётным мировым судьёй, почётным попечителем Евпаторийской мужской и председателем попечительского совета женской гимназий. Все эти должности не приносили материальных выгод, а требовали благотворительных взносов. Общая сумма его пожертвований на благотворительность составила около 150 тысяч рублей – солидная по тем временам сумма: на строительство мужской и женской гимназий, на Свято-Николаевский собор и на многое другое. В дальнейшем Евпатории им было завещано 25 тысяч рублей и два магазина, проценты и доход с которых должны были расходоваться на материальную помощь беднейшему населению города. Были оставлены пожертвования многим учреждениям и людям, мужской гимназии передана личная библиотека и выделено 8,5 тысяч рублей на стипендию в высшем учебном заведении для детей малосостоятельных граждан. Когда умер благотворитель, то панихиду о нём в знак особого уважения отслужили по караимскому,  православному и мусульманскому обрядам.

Второй из двух личностей, которым не смог отказать Айвазовский – это, вероятно,  евпаториец, потомственный почётный гражданин Вениамин Бабакаевич Тонгур (1831-1893) – предприниматель, владелец ряда предприятий и крупных соляных промыслов, благотворитель. Чаще всего его вспоминают из-за сельскохозяйственного аграрного колледжа в Прибрежном (бывшее Кара-Тобе) под Саками, открытого согласно завещанию Вениамина Бабакаевича.  В последней воле его было сказано: «Желаю утвердить в г. Евпатории ремесленное училище под названием «Ремесленное училище Вениамина и Сарры Тонгур», для воспитания и образования каждого желающего бедного мальчика без различия вероисповедания ремеслам и наукам бесплатно, обязываю своих душеприказчиков выработать устав означенного училища с подчинением оного ведению подлежащего правительственного лица или ведомства, исходатайствовать пред Правительством утверждения того Устава и тогда подать администрации вновь учрежденного училища три тысячи рублей серебром на устройство и первоначальное обзаведение оного, затем предстать на хранение в Государственный Банк сорок тысяч рублей серебром, проценты с которых должны поступать в распоряжение администрации училища и на содержание училища и на текущие расходы оного». Курс обучения составлял 3 года, при училище был ещё однолетний дополнительный класс по вопросам общественной агрономии. Обучение было бесплатным. В первый класс принимались молодые люди всех сословий и вероисповеданий.

Сам много сделавший для нужд населения родной Феодосии, И. Айвазовский, видимо, горячо поддерживал благотворителей Крыма и радел о развитии этого благородного дела. Напомним, что благодаря Ивану Константиновичу, в Феодосии появился бесплатный фонтан, железная дорога, картинная галерея и многое другое.

Соломон Крым

В письмах упоминается ещё один известный крымский караим – Соломон Крым. В письме к Г.А. Эзову от 23 февраля 1897 читаем: «Письмо это передаст Вам наш общий уважаемый и любимый Соломон Самуилович Крым. Он уполномочен городом ходатайствовать в Петербурге по некоторым городским вопросам, в особенности по министерству финансов и внутренних дел…. Ваш благосклонный приём Крыма меня порадует. Он очень умный молодой человек (написано по-армянски)».

В этом же году 9 декабря Айвазовский пишет художественному критику, историку, общественному деятелю В.В. Стасову (1824-1906) из Феодосии: «Письмо это передаст Вам С.С. Крым, молодой наш феодосийский гражданин, всеми нами уважаемый и любимый. Он избранный всеми как будущей библиотеки попечитель и, устроив на свой счёт удобное помещение для библиотеки, едет в Питер».

Соломон Самойлович Крым (1864 -1936) по образованию был адвокатом и агрономом. Он состоял в различных сельскохозяйственных обществах,  был попечителем Феодосийских мужской и женской гимназий, городской больницы, гласным Городской Думы, депутатом Государственной Думы, создателем Феодосийской пастеровской станции,  основателем и директором первой общественной библиотеки в Феодосии, избирался почётным мировым судьёй Феодосии, делегатом съездов земских и городских деятелей в Москве, был от Таврической губернии депутатом I и IV Государственных Дум.

Имя С.С.Крыма неразрывно связано с историей создания Таврического университета в Симферополе: он был инициатором, организатором университета, постоянным членом  и председателем Попечительского совета университета, внося собственные средства для его становления.

Открытие Таврического университета в Симферополе состоялось 14 октября 1918 г. Появление С.С.Крыма на кафедре для оглашения приветствия от имени Таврического губернского земства вызвало продолжительные аплодисменты поднявшихся со своих мест участников торжества.

В течение 5 месяцев 1918 – 1919 годов, в тяжёлое как для Крыма время С.С.Крым возглавлял Крымское краевое правительство (премьер-министр Крымской Республики).

С Айвазовским Соломона Самойловича связывали не только дела на благо Феодосии. С.С. Крым был соседом и душеприказчиком художника, составив завещание, благодаря которому картинная галерея великого мариниста стала собственностью города. Человеческие качества и юридические знания С.С. Крыма были таковы, что он был душеприказчиком и у известного винодела Л.С. Голицына.

С.С. Крым был женат на Вере Эгиз, дедушка которой по линии матери Тотеке Шебетай Хаджи жил в Феодосии. Часто у него гостил брат Веры – художник Борис (Бари, Барибай) Эгиз (1869-1946). Профессии Б. Эгиз учился в Одессе, Петербурге и Париже. После революции эмигрировал в Константинополь, а затем в Вильно. Его воспоминания о встречах с И.К. Айвазовским, опубликованные с комментариями в 2016 году О.Сторчай в журнале «Образотворче мистецтво»  приводим ниже.

Барибай Эгиз

«Впервые я увидел Ивана Константиновича в Од[есском] Худ[ожественном] уч[илище].

          Обойдя учеников и знакомясь с их работами, он каждому сказал ласковое слово поощрения, где [я] тогда обучался.

          А в классе, где мы писали Nature  morte (натюрморт), И.К. обратился к нам со словами: «Внимательнее наблюдайте рефлексы (свет, отражающийся от соседних предметов), происходящие от окружающей среды изображаемых Вами предметов. Рефлексируйте Вашу живопись, побольше рефлексируйте!».

Лишь значительное время спустя я мог понять всю ценность этого совета, так как в то время для меня ещё не были доступны ощущения тончайших нюансов от рефлексов.

          Поиски и наблюдения рефлексов были тогда новым веянием в живописи, они исходили от художников Impressionist[ов] Pleine airist[ов] (импрессионистов) французов.

          Удивительно, как этот большой мастер, убелённый сединой, считался с этим новым течением, ещё между тем как оно тогда ещё многими, даже большими художниками, не признавалось, а подчас и высмеивалось.

          В следующий день И.К.снова посетил наше училище.

          В большом зале со сценой были расставлены стулья рядами для членов совета Общ[ества] Из[ящных] Иск[усств] с профессором Н.П. Кондаковым во главе для преподавателей и для учащихся. На сцене стоял мольберт с 1 ½ метр[овым] холстом, на котором И.К. обещал написать картину на наших глазах и преподнесть её училищу.

          С большим энтузиазмом готовились мы к этому редкому зрелищу и были словно наэлектризованы.

          Встреченный нами громом аплодисментов, И.К. заявил, что будет изображать ночь на море при лунном освещении.

          Как сейчас помню: он сначала наметил луну кружком и провёл линию горизонта.

          Затем жидко с маслом записал все 4 угла холста тёмными тонами и стал постепенно приближаться к луне и блеску на морской зыби.

          И.К. писал широкими массами, делая таким образом предварительную подготовку всей картины. После этого сухим флейцем (широкой, пушистой мягкой кистью), флейцуя, т.е. растушёвывая. И.К. стал придавать форму облакам, освещённым луной.

          Закончив облака и луну, он ловкими взмахами кисти изобразил красивый блеск луны на море.

          Затем И.К. отошёл от картины на некоторое расстояние, чтобы лучше судить об общем впечатлении.

          Внеся некоторые дополнения и поправки, он подписался в нижнем правом углу картины. Всё это продолжалось часа 2-2 1/2.

          Довольно часто я встречал И.К. в Феодосии, где нередко проводил лето.

Его картинная галерея представляла собой огромный зал с верхним светом и была сплошь увешана картинами только кисти И.К.

Я там стал копировать «Поход аргонавтов». Картина эта изображала момент приближения аргонавтов к берегам Колхиды. Рассветало; небо уже зарделось нужными оттенками восходящего солнца. Вдали голубели горы, на синем море была зыбь. Красиво украшенный корабль был заполнен аргонавтами в шлемах, с пиками и щитами в руках.

С небом и кораблём я скоро справился, но зыбь на море мне никак не давалась. «Молодой человек, — услышал я как-то раз голос за спиной, — небо и кораблю вышли у Вас отлично, а вот море не так надо писать. Дайте мне палитру».

          За мной стоял приветливо улыбавшийся И.К. В течение нескольких минут, не смотря на свою картину, он ловко переписал зыбь на море и, вполне её закончив, сказал: «Ну вот, теперь продолжайте».

          После его ухода, от пережитого волнения я в тот день уже более писать не мог.

          В следующий день, сличая мою копию с оригиналом, я пришёл к заключению, что на большой картине море лучше написано. Поколебавшись немного, я, с юношеской горячностью и решительностью, дерзнул вновь переписать зыбь. Увы! У меня ничего хорошего не получилось, и я горько раскаивался, что поступил так опрометчиво. Конечно, гораздо благоразумнее было бы сохранить все те места, которых коснулась рука этого большого мастера.

          Несколько дней спустя И.К., стоя на антресолях, соединявшихся с картинной галереей красивой дубовой лестницей, звал меня: «Молодой коллега, идите сюда, Вы мне сейчас очень нужны». Я был смущён таким его обращением ко мне и мигом взбежал наверх.

          Ласково поздоровавшись со мной и взяв меня за талию, И.К. сказал: «Идём ко мне, мой дорогой, сегодня Вы дадите урок Айвазовскому!». Я полагал, что он шутит, и широко улыбнулся. Меня очень удивило, когда в его студии я на мольберте увидел вместо обычной марины неоконченный портрет дамы. Тут же в удобном, глубоком кресле сидела Гуса И., славившаяся в то время в Одессе своей красотой, которую И.К. изображал.

          «Так вот, дорогой, прошу укажите ошибки на портрете, мне бы очень хотелось добиться хорошего сходства этой дивной красавицы, а оно мне пока, как видите, не даётся».

          Слова эти меня очень смутили. «Что Вы, что Вы, глубокоуважаемый И.К., да как это можно, чтобы я, ещё заурядный школьник, осмелился делать Вам, такому знаменитому художнику  и исключительному мастеру, свои жалкие указания! Нет, нет, это невозможно, увольте меня от этого!»

          «Не скромничайте, молодой человек, я видел Ваши рисунки и, наконец, я ведь известный маринист, но портретов не пишу!»

          Далее отнекиваться было бесполезно, так как И.К. стал задавать отдельные вопросы: «Как по-Вашему, правильно ли я расставил глаза? Не велик ли рот? Не бледен ли цвет лица» и т.д. Сначала очень нерешительно и робко отвечал я на его вопросы, а затем, войдя в свою роль, осмелел и порядком раскритиковал портрет. Как мне казалось, И.К. очень внимательно слушал, иногда переспрашивал и задавал новые вопросы.

          В заключение он поблагодарил и пригласил меня и Гусу И. позавтракать у него.

          Нас приветливо встретила миловидная брюнетка средних лет – его супруга.

          В столовой повсюду в красивых вазах были расставлены цветы, а на стенах висели, небольших размеров, картины известных художников.

          И.К. за столом очень оживлённо и образно рассказывал нам многое из пережитого им богатого прошлого.

          Все эти впечатления опьянили меня, я был в прекрасном настроении и чувствовал себя словно именинником.

          Года 3  спустя И.К. пригласил меня с моим дядей С.Ш.Х. (С. Шабетаевич Хаджи), у которого я часто гостил в Феодосии, к себе в своё имение Субаши (сейчас – часть с. Приветного). Там был большой незатейливый парк, в простоте своей очень красивый.

          Перед террасой дома находился зацементированный пруд, в котором плавали корабли (разных эпох) приблизительно с 1 метр величиной каждый.

          Прекрасно исполненные, со всеми парусами и снастями, это были точные копии с моделей, хранившихся в музее адмиралтейства в Петербурге.

          И.К.нередко срисовывал их для своих картин. Всю неделю, проведённую нами у чрезвычайно любезных и гостеприимных хозяев, по ночам светила луна, парк освещался тем таинственным мерцающим лунным светом, который, как ни добиваются художники, ещё постигнуть не могут.

Зрелище было чудесное.

          Частное бульканье воды в пруде от прыгавших в воду и на разные лады квакающих лягушек, мрачный хохот и выкрики ночных птиц и скрипучий визг медленно проезжавших невдалеке телег с несмазанными колёсами оживляли пейзаж звуками.

          В этом же имении в сравнительно небольшой студии И.К. на мольбертах стояли 3 начатые им картины.

          И.К. писал ежедневно по несколько часов. Я с восторгом наблюдал, как они со дня на день нарастали.

          К концу недели все эти 3 картины были вполне закончены.

          В это время И.К. было уже за 80 лет, но он выглядел гораздо моложе. И слава его была в своём зените.

          Удивительно картинно и красочно рассказывал он нам о своих путешествиях и о своих встречах с выдающимися людьми того времени.

          Таковы были мои первые встречи с И.К., которые никогда не изгладятся из моей памяти».

          Документы для нас сохранили редкие крупицы информации о взаимодействии интереснейших людей своего времени. Людей, чья деятельность выходила далеко за пределы профессии. Тем ценнее для нас эти сведения, рисующие дополнительные штрихи к портретам не забытых имён крымчан.

А. Полканова.

Апофеоз лжи.

МАТЕРИАЛ ОСНОВАН НА ДОКУМЕНТАХ ФОНДА С.М. ШАПШАЛА F143 БИБЛИОТЕКИ ИМ. ВРУБЛЕВСКИХ АН ЛИТВЫ.

На сайте jewish.ru опубликовано интервью М. Кизилова М. Чернову, под заглавием «Следили, но не посадили» от 22.04.2021 о главе караимов С.М. Шапшале https://jewish.ru/ru/interviews/articles/196183/. На протяжении многих лет Кизилов изучал историю караимов, даже защитил диссертацию, но под маркой научности занимался фальсификацией этой истории, выбирая отдельные факты, щедро приправляя их своими измышлениями и «забывая» остальные, игнорируя научные исследования учёных, подгоняя историю народа под определённый трафарет, клевеща на караимских деятелей. Чем дальше, тем Кизилов всё более наглеет, подтасовывая, передёргивая, выдавая свои бездоказательные вымыслы как научные факты. Не будучи антропологом, Кизилов полностью игнорирует результаты научных антропологических и современных генетических исследований, называя крымских караимов евреями, хотя наука это опровергает. Не будучи лингвистом отрицает установленный факт существования отдельного самостоятельного караимского языка. Новое интервью о биографии С.М. Шапшала наполнено измышлениями и клеветническими заявлениями, противоречащими фактам и документам. Рассмотрим его последовательно.

          Уже в начале поклёпа С.М. Шапшал назван «агентом Николая II», хотя известно, что Серайя Маркович не служил ни в разведке, ни в Министерстве внутренних дел, и официально был принят на должность в Министерство иностранных дел (МИД) России только по возвращении из Персии в 1909 году простым драгоманом (переводчиком).

          Кизилов представляет шаха Мохаммеда-Али, как «последнего представителя династии Каджаров», хотя после свержения в 1909 году, шахом стал его сын Султан Ахмад-шах, правивший в 1909-1925 годах, а представители рода живут до сих пор. 

          Караимский язык назван «родным крымско-татарским».

          Кизилов сообщает: «Найдено большое количество документов на русском языке о его секретной функции». Однако в своей «монографии» о караимах на английском «The Sons of Scripture: The Karaites in Poland and Lithuania in the Twentieth Century» (Hardcover, 2015) их не перечисляет, а в доказательство информации о персидском периоде С.М. Шапшала (1901–1908) приводит учебник персидского языка (1960) и студенческую работу С.М. Шапшала (1895)! 

          В интервью Кизилов утверждает, что «Есть и воспоминания на английском, где его называют «злым гением» Мохаммеда-Али и секретным агентом российских спецслужб», но «забыл» отметить, что это взято из английской и местной пропаганды против шаха во время борьбы Англии и России за влияние в Персии, да и о «секретном агенте» там не упоминается.

          Затем следует фантастическое утверждение, что С.М. Шапшал «де-факто был правителем при Мохаммеде-Али»! Но почему-то об этом «факте» ничего нет в воспоминаниях и в опубликованной дипломатической переписке англичан. Может потому, что на самом деле, как сообщал С.М. Шапшал в автобиографии, написанной в турецкий период (1919–1928), он «…оставался при Его Величестве в качестве секретаря-драгомана и руководителя по воспитанию принцев крови» (F143, д.938, л.3, 6), т.е. оставался русским служащим на контракте у шаха.

          Далее у Кизилова: «…последовало падение Мохаммеда-Али, а с ним и династии Каджаров». Уточню для Кизилова – Каждары правили ещё 16 лет.

          Принципы и мировоззрение Кизилова характеризует высказывание, что для С.М. Шапшала возглавить целый народ – «значительное понижение»! На мой взгляд, нет более высоко звания и доверия к человеку, когда народ избирает его своим главой. Хаджи Серайя Хан Шапшал с честью нёс это звание, и именно поэтому находятся те, кто хочет оклеветать и унизить великого подвижника, чтобы не чувствовать себя ничтожеством.

          Следующий перл от «знатока» Кизилова: «…он жил не в столичном Петербурге-Петрограде, а в уездной Евпатории». С 1909 года Серайя Маркович – штатный работник МИД, преподаватель Университета в Петербурге, преподаватель на курсах в МИД и в Министерстве Юстиций, член многих востоковедческих, исторических и географических обществ, редактор «Восточного Сборника» (F143, д.938, л.3, 6). Жил в Петербурге и периодически приезжал в Евпаторию. В официальное место жительство как гахана – Евпаторию он переехал только в 1918 году (F143, д.17, л. 20), так как основным требованием государственных структур было исполнение обязанностей главы Духовного Правления по совместительству с государственной службой.

          Далее в интервью: «…бежал, когда туда пришла советская власть», т.е. в ноябре 1920 года. Но уже опубликованы документы, доказывающие, что в 1919 году С.М. Шапшал был в Константинополе,  а архивные документы в Вильнюсе явно свидетельствует, что его жена вещи и архив перевезла гораздо раньше.

          В Турции работал «непрезентабельно – переводчиком в русско-грузинском банке». Во-первых, в начале С.М. Шапшал работал библиотекарем в дворцовой библиотеке султана, во-вторых с 1922 года работал в Турецко-Персидском Торгово-Промышленном Банке. Сохранилось много документов этого банка, в том числе справка, что С.М. Шапшал там работал с 20.06.1922 по 31.03.1928 (F143, д. 935, л. 94). Эти документы Кизилов видел, но переврал название банка. Трудно оклеветать деятельность С.М. Шапшала в Персии, когда Персидское правительство при сыне Мохаммеда-Али предоставляет С.М. Шапшалу работу в своём банке, даёт ему персидское гражданство, а вся его переписка идёт вначале напрямую через персидское посольство, а затем – через персидский банк. А уже после свержения династии Каджаров, при шахе Реза Пехлеви в 1934 году его награждают медалью в честь тысячелетия Фирдауси (F143, д.173, л. 1-4).

          Традиционно обливают грязью и жену С.М. Шапшала – Веру Эгиз, пытаясь изобразить ее непорядочной. Во-первых, существует официальный документ от 6.04.1907, который «Выдан женщине-врачу Вере Исааковне Эгиз-Крым» (Российский государственный исторический архив Ф. 764, о. 1, д. 527, л. 52). Во-вторых, в паспорте С.М. Шапшала, выданном в 1916 году на основе документов МИД от 24.07.1914, читаем, что он женат на Вере Эгиз. В автобиографии В. Эгиз указан год брака – 1909 (F143, д.9а, л. 7). В своей «монографии» Кизилов приводит совершенно другие измышления по поводу этого брака, в т.ч. утверждая, что С.М. Шапшал привез В.Эгиз из Персии.

          По поводу переезда С.М. Шапшала в Польшу Кизилов отмечает: «…жили в Константинополе, видимо, не очень хорошо», а в Польше «хорошая зарплата». Но в архиве

хранится переписка 1927 года (F143, д.713, л.1-10), в которой уговаривали С.М. Шапшала переехать в Вильнюс, описывали цены, государственную зарплату, которую будет получать и т.д. Явно видно, что переезд в Вильнюс с климатической, материальной и с профессиональной стороны был невыгоден, но возможность посвятить всего себя служению своему народу возобладала.

          Уничижительный тон Кизилова по поводу умения выживать при разных правительствах и в разных условиях неуместен. Мы сами на собственном опыте прочувствовали, что значит жить во время резких перемен. Фразу «отличался фантастическим умением мимикрировать», Кизилову надо отнести к себе – то он советский, то не советский, то украинский, то английский, то русский, то израильский «учёный». Он представлялся моему двоюродному брату в Варшаве другом караимов, другим людям – караимом, а на практике – клеветник на караимов и ярый караимофоб. Увидев караимку на улице — срочно убегает, чтобы не получить по лицу за свои писания.

          Очередные вымыслы Кизилова о религиозности нашего духовного главы. Не знал, что Кизилов лично присутствовал на приёмах с С.М. Шапшалом. Трудно представить, что о его религиозных представлениях не знали караимы Крыма, Польши, Литвы в разное время его избирающие.  Есть высказывание Иисуса Христа: «не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст, оскверняет человека» (Мат. 15:11), которое очень подходит Кизилову. Серайя Маркович воспитывался в религиозной семье, отлично окончил религиозное обучение и ему предложили подготовку к должности священнослужителя, но он предпочёл светское образование. Он не был ортодоксом, но был верующим караимом. Сохранились, например, его расчеты караимских праздников с 1946 по 1980 год. (F143, д. 983, л. 86), ещё живы люди, кто его знал. Это время СССР.

          Заявление Кизилова, что С.М. Шапшал: «официально занимал должность сотрудника айнзатцштаба Альфреда Розенберга» без документального подтверждения – голословная клевета. Я не видел опубликованных клеветниками караимов ни одного немецкого документа, а ведь на Западе легко по шифру заказать копию документа и проверить публикацию.

          По поводу: «он начал лоббировать хазарскую теорию происхождения евреев»: во-первых, С.М. Шапшала никогда не занимался происхождением евреев, во-вторых, теорию хазарского происхождения евреев придумали атеисты, т.к. они не знали, что при строительстве II Храма было запрещено принятие инородных в среду «избранного» народа (1Ездр. 10:3), так что ни один верующий еврей, а тем более раввин не мог заниматься обращением хазар. Этим могли заниматься только караимы, священной книгой которых является Ветхий Завет. Они не закрыли свою религию от прозелитизма и обращения любых людей в свою веру. Поэтому обращённые в степи не знали о талмуде, что отмечали все путешественники, т. е. были караимского вероисповедания. В-третьих, если китаец примет православие, то он не станет славянином. Любое принятие религии не меняет генотип. Это только нынешнее государство Израиль, нарушая основной принцип еврейской религии о чистоте «избранного» народа, считает любого, принявшего еврейскую религию (иудаизм) – евреем. По поводу тюркского происхождения караимов свидетельствуют антропологические, лингвистические и культурологические исследования. Результаты этих многочисленных исследований, а не бездоказательные утверждения отдельных людей, позволили уже в начале 1939 года на основе решения от 22.12.1938 Имперскому управлению по генеалогическим исследованиям при МВД Германии издать указ, что караимы не относятся к евреям ни антропологически, ни религиозно (F143, д. 1082, л. 34).

          По поводу обвинения в фальсификации С.М. Шапшалом приписки о пребывании Тимоша Хмельницкого в Крыму я уже написал и опубликовал опровержение клеветы Кизилова (А.А. Бабаджан. Ильяш Караимович, Тимош Хмельницкий и М. Кизилов, Almanach Karaimski, Tom 5 (2016) с. 177-186). О пребывании Тимоша как заложника за выделенные ханом войска написано в Летописи С. Величко (XVII век), об этом писали историки Н. Костомаров, и др., а польский историк В. Голобуцкий сообщает о том, когда и с кем из мурз вернулся Тимош из Крыма. Т.е. Кизилов без оснований пытается опровергнуть установленный историками факт. Попытки С.М. Шапшала в Турции по памяти восстановить текст, о чём перед ними и написано, Кизиловым были представлены как фальсификация, таким образом он сам стал фальсификатором. Нет, чтобы почитать письма Б. Кокеная (F143, д. 375, л.166, 285), который видел оригинал записи, сделал дублирующий перевод и уговаривал Серайю Марковича опубликовать этот материал. Если бы С.М. Шапшал был таким «учёным» как Кизилов, то ему проще было опубликовать текст приписки с комментариями в Польше в журнале «Mysl Karaimska». С.М. Шапшал опубликовал статью только тогда, когда вновь нашел оригинал приписки в молитвеннике.

          Почему советская власть не трогала главу нашего народа можно только предполагать. Может потому, что он сторонился политики. Ещё в Константинополе попал под надзор ВЧК, так как общался с сотрудниками советского представительства и приезжавшими востоковедами. За ним следили всю его жизнь. Он передал советской власти созданный им музей, хранил экспонаты у себя дома (там были и большие портреты Ленина и Сталина), в том числе во время фашистской оккупации, и не дал вывезти в Германию.

          Очередная ложь Кизилова в том, что у С.М. Шапшала «не было даже кандидатской». Серайя Маркович получил докторскую степень в польское время во Львовском университете в 1932 году за изданную в Константинополе книгу «Qırım Qarai Türkleri» (1928). Об этом хранится справка 1939 года в фонде С.М. Шапшала (F143, д.17, л. 25) и именно эта степень была засчитана как кандидатская. Докторскую степень он получил 8.01.1955 без защиты, представив список своих научных работ из 20 наименований (F143, д. 17, л. 21), о чём говорят собранные в деле 17 документы, связанные с получением докторской степени в СССР. Это наглядный пример, как Кизилов «перелопатил» архив С.М. Шапшала, в котором более 1,5 тысяч дел.

          С.М. Шапшал не создавал «тюркскую караимскую идентичность». Когда основное образование караимов было религиозное, то идентификация определялась религией, когда же образование стало формироваться на основе науки, то и идентификация стала основываться на науке, а не религии. И С.М. Шапшал в религии ничего не запрещал, изменения внесла советская власть с антирелигиозной пропагандой. Пока существовали караимские религиозные школы – изучали библейский язык, молитвы, религию. Серайя Маркович в программу только добавил изучение родного караимского языка. Как в Крыму, так и в Литве и Польше, со временем всё больше отказывались от религиозных обрядов, и это можно видеть во всех конфессиях – время было такое. С.М. Шапшал, как востоковед, пытался сохранить национальные восточные черты, видя, как всё это заменяется европейскими культурой, языками, религиями. Он никогда не писал, что караимы молились дубам. Писал, и не только он, что,  как и среди любого народа, сохранялись суеверия и реликты язычества и прежних верований, и это нормально. А параллели с тенгрианством возникли только во второй половине ХХ века из-за того, что на караимском языке слово «Бог» звучит «Тенри», и из-за некоторых других до недавнего времени сохранявшихся обычаев и представлений. Но для таких как Кизилов это не важно, можно приписать что угодно и кому угодно, а не изучать и выяснять истину.

          Если в небольшой статье столько вымысла, фальсификаций и клеветы, то сколько вранья и негатива в книгах Кизилова? Прискорбно, что историки Крыма молчат по поводу этого, а иногда и бездумно цитируют. Сейчас не XIX и не XX век. Всё больше информации можно найти в Интернете, выставляются редкие книги, документы, оцифровываются архивные фонды и всё легче проверять ложь. И если историкам не важна репутация науки, то караимам не безразлична фальсификация их истории и клевета на их деятелей. Поэтому, если видим фамилии Кизилов, Плюснин, Кашовская (этот список можно ещё продолжать и продолжать), то надо быть осторожным и всё тщательно проверять.

Александр Бабаджан.